Страница 53 из 75
— Где Павел Семёнов взял записи? — продолжил Сысоев. — Кто принёс тетрадь?
Парень помнил худого молодого человека в канцелярском кафтане. Тот приходил вечером, долго торговался с хозяином и ушёл с деньгами. Имени Матвей не слышал. Спустя два дня Павел Семёнов начал собирать машину, уверяя, что столичные учёные уже всё испытали, а разрешения нужны только тем, кто боится заработать самостоятельно.
— Жидкость он сам изготовил? — спросил я. — Кто помогал при перегонке?
— Я держал сосуды. Первый раз всё было прозрачное. Нынче мутилось, но господин приехал раньше. Хозяин сказал, что сойдёт.
После этих слов Матвей отвернулся и заплакал. Слёзы текли молча, плечи тряслись под одеялом. Ему едва исполнилось семнадцать, и несколько минут назад он сам лежал рядом с мёртвым. Вины это не отменяло. Только делало её сложнее.
Я попросил Сысоева отложить допрос до вечера. Парню требовались тепло, покой и постоянный присмотр. При усилении одышки его следовало немедленно доставить к Лебедеву. Капрал согласился после того, как я пообещал письменно перечислить признаки ухудшения.
В передней появился слуга Ладыгина. На его манжетах засохла кровь, лицо стало белее снега. Он спросил, можно ли везти господина домой и что говорить матери. Ни один университет не учил отвечать на вторую часть.
Я объяснил, что Пётр Артемьевич умер до нашего прибытия. Зуб удалили успешно, но во время сна дыхательные пути закрылись рвотой и кровью. Слуга слушал, не мигая, затем спросил, мучился ли хозяин.
— Сознания он, вероятнее всего, не вернул, — сказал я. — Страх и боль пришлись на минуты до сна. После он уже ничего не понимал.
Это было всё утешение, которое позволял осмотр. Слуга поклонился и ушёл наверх вместе с двумя людьми. Вскоре над лестницей раздался женский крик: приехала родственница погибшего. Дом окончательно перестал быть местом, где можно спокойно собирать показания.
Сысоев распорядился вынести тело, опечатать комнаты и выставить караул. Я напомнил, что разлитую жидкость нельзя смывать возле огня и что печь сегодня лучше не топить. Капрал записал предупреждение на обороте старого счёта, потом посмотрел на меня с подозрением.
— Вы слишком хорошо знаете, что здесь делали, Борис Петрович. Подьячему это не понравится.
— Мне самому не нравится сильнее. Аппарат собирали по рассказу о моей операции. Если хотите узнать источник, ищите писца, присутствовавшего при заседании или получившего протокол.
— А если цирюльник учился у вас? Подьячий наверняка начнёт именно с этого вопроса.
— Тогда ему пришлось бы знать хотя бы одно правило из тех, которые он нарушил. Найдёте Павла Семёнова — спросите, видел ли он меня прежде. Ответ вас разочарует, зато сократит запись.
Сысоев хмыкнул. Он велел солдату проводить Матвея в полицейскую часть, как только тот сможет сидеть, и пообещал прислать за мной подьячего. Я оставил адрес Лебедева и поднялся в последний раз.
Эфирный запах почти исчез. Мороз успел покрыть инеем края лужи, бумаги лежали под снегом, который надуло через окно. Пустая маска на конце кожаного рукава смотрела в потолок. Рядом темнели ремни на столе и аккуратно вырванный зуб.
Я провёл первую операцию над Берестовым без разрешения. Разница казалась очевидной: я знал, чего опасаться, следил за каждым вдохом, держал рядом помощь и остановился, когда дыхание исчезло. Для погибшего Ладыгина эта разница уже ничего не значила. Его убила копия моего способа, собранная по словам моего помощника и проверенная чужим первым успехом.
Секрет больше мне не принадлежал. Возможно, никогда и не принадлежал. Эфир открыли задолго до моего рождения, стекло выдували без моих советов, врачи искали способ выключить боль веками. Я лишь соединил известные части раньше положенного времени и решил, что сумею удержать результат в одной комнате.
Закрытая дверь оказалась плохим замком. Сквозь неё прошли слухи, затем протокол, чертёж и обрывки предупреждений. Самые важные части потерялись первыми. Так всегда случалось с пересказами: чудо сохранялось, цена исчезала.
В кармане шуршала карточка с моим именем. Я достал её и снова прочитал надпись. Павел Семёнов продавал не эфир. Он продавал способ доктора Сверидова, уже признанный успешным в чужом пересказе. Если завтра в другом конце Петербурга погибнет ещё один человек, фамилия на новой карточке останется той же.
Можно было требовать запрета, искать писца и запирать записи под двумя печатями. Это остановило бы Павла Семёнова, если его поймают. Следующий цирюльник соберёт машину по слухам, а следующий аптекарь перегонит жидкость по запаху. Каждый удачный опыт станет рекламой, каждая смерть — поводом прятать тело.
Оставался другой путь. Сделать правильный способ доступнее подделки. Описать очистку, проверку каждой партии, подачу свежего воздуха, наблюдение за дыханием и действия при рвоте. Потребовать, чтобы эфир применяли только обученные люди и при свидетелях. Для этого нужны были лаборатория, печать и учреждение, которое я ещё вчера считал главным препятствием.
Этим учреждением могла стать только Медицинская канцелярия. Признание вышло неприятным. Бюрократия продолжала тормозить работу, профессора продолжали защищать свои кресла, Иван Сергеевич продолжал собирать сведения с улыбкой вежливого палача. Однако только у них имелись весы, люди и право разослать правила дальше одной петербургской улицы.
Я вернулся к Сысоеву и попросил передать Фишеру: утром ему понадобятся протокол заседания, список всех писцов, имевших к нему доступ, и время для разговора. Капрал спросил, с чего Медицинская канцелярия станет выполнять просьбы человека, которого вчера едва не признала шарлатаном.
— Потому что сегодня у неё появился первый труп, — ответил я. — Если промедлим, он останется первым только по счёту.