Град Петра

— Аппарат оставьте, — распорядился он. — Склянку запечатайте. Записи тоже останутся здесь, копию выдайте господину Сверидову. От ваших решений я его не освобождаю. От солдат освобождаю до тех пор, пока мы не закончим разговор.

Старший конвоя вернул мне кафтан, ремень, кошелёк и нож. После нескольких часов под штыками даже собственный ремень казался доказательством свободы. Служитель накрыл аппарат полотном. Возвращаться за ним придётся — с разрешением либо с ломом и парой людей Железова.

Ломоносов надел перчатки, поправил парик и двинулся к выходу. Мне оставалось последовать за ним. Во дворе ветер сразу полез под полы кафтана. С Невы тянуло холодом, мелкий снег шёл почти горизонтально. Возле ворот ждала крытая карета Ломоносова, однако он прошёл мимо неё. Мы вышли на улицу, где колёса экипажей продавили в снегу глубокие серые колеи.

Михаил Васильевич шагал быстро. Плечи он держал чуть наклонёнными вперёд, словно привычно шёл против ветра. Двое прохожих узнали его и поклонились. Он ответил одному, второго даже не заметил.

Первые минуты Ломоносов говорил о погоде, позднем льде на Неве, широких полозьях для саней и плохо обожжённом кирпиче новых домов. Я отвечал осторожно, ожидая вопроса об эфире, Праге или Доне. Вопроса не появлялось.

Сначала я решил, что он проверяет мою осведомлённость. Потом заподозрил, что Ломоносов просто думает вслух и любой предмет вокруг превращается для него в задачу. Для универсального человека город был огромной плохо устроенной лабораторией.

Возле набережной ветер усилился. Я придержал шляпу и прервал объяснение о трещинах в граните.

— Михаил Васильевич, вы вытащили меня оттуда ради разговора. Давайте перейдём к сути, пока я ещё чувствую лицо.

Он остановился и посмотрел на меня с тем же быстрым вниманием, с каким изучал замазку на колбе.

— К сути вы всегда торопитесь. Оттого и попали под караул.

Ломоносов свернул к стене дома, где ветер бил слабее. Под карнизом лежала узкая полоса чистого снега. Мы пошли по ней, мешая друг другу плечами.

— Кто вы такой, мне почти безразлично, — сказал он. — Пражская история дурно сочинена.

Я спросил, чем ему не понравилась Прага. Оказалось, всем. Я говорил по-русски лучше многих писарей, ругал канцелярии с опытом зависевшего от них человека, знал военные нужды и не знал, кому принято кланяться. В руках была работа хирурга, в голове сведения химика, в манерах временами появлялся лекарский ученик. Вдобавок я называл людей титулами, которых у них ещё нет. Прага эти проблемы только усугубляла.

Холод вдруг перестал занимать внимание. Об оговорке с Орловым знал чиновник. Теперь знал Ломоносов. Сколько ещё людей прочитали ту же строку, оставалось гадать.

Объяснений у него было несколько, каждое хуже предыдущего, и ни одно нельзя доказать. Потому тратить время на выбор Ломоносов не собирался. Человек, который рассуждал о пути северными морями в Индию, умел откладывать невозможную задачу до появления новых сведений.

— Тогда зачем помогли?

— Вы интересны. Академия полна людей с правильными бумагами, способных годами объяснять, почему опыт нельзя начинать. Вам же в резвости поступков не занимать.

Ломоносов остановился возле ворот, пропустил сани и продолжил тише:

— Профессура сердита из-за опасности и обиды. Вы сыграли без неё и получили результат. Теперь придётся признать важное дело пражского лекаря либо доказать, что дела не было. Склоняюсь, что многие захотят примкнуть ко второму решению.

Его самого больше занимало, что ещё я прячу. Прямота прозвучала почти дружелюбно. Я вспомнил три блюдца с кристаллами, оставленные на столе. Ломоносов не спросил о них в аудитории ни разу. Значит, заметил и отложил до подходящего момента.

Аппарат он считал грубым и понятным, способ применения — гораздо более ценным. Сонное вещество из опия тоже не укрылось от его глаз. В бумагах оставались турникет, трубка для дыхания, очищение ран и ещё десяток вещей. Каждый раз я знал направление, хотя дорогу вспоминал по частям. По словам Ломоносова, так бывает с человеком, который учился плохо или слишком давно.

Я промолчал. Снег оседал на его плечах и красном камзоле, таял возле воротника. Михаил Васильевич не стряхивал его.

— Я могу помочь вам, Борис Петрович, — продолжил он. — С профессорами, канцелярией, хорошим стеклом, весами и химической лабораторией. Могу добиться, чтобы ваши опыты рассматривали по результату, а не по происхождению лекаря. Взамен вы станете делиться тем, что знаете.

— Делиться всеми знаниями?

— Начните с того, что готовы показать. Потом посмотрим, насколько вы разумны, а я полезен.

Предложение не содержало обещаний дружбы и потому выглядело честно. Ломоносов хотел знания. Я хотел защиты, лабораторию и доступ к людям, возле которых решалось будущее страны. Обмен мог устроить обоих, пока один из нас не решил, что отдал больше.

— Вы просите без цены за помощь.

— Сегодня цена равна вашему свободному пути по улице. Я могу постараться уменьшить число ваших возможных врагов.

Я ничего не обещал. Ломоносов назвал адрес дома, дни работы в академической лаборатории и имя служителя, которому следовало передать записку. Контакты были даны буднично, словно речь шла о покупке угля.

Перед нами открывалась набережная. За белой полосой льда темнели проруби, над ними поднимался пар. На другом берегу город растворялся в снежной мгле.

У меня оставался вопрос, ради которого стоило рискнуть возникшим расположением.

— Мне нужна встреча с Екатериной Алексеевной.

Ломоносов замедлил шаг. Он не переспросил, какую Екатерину я имею в виду.

— Вы говорите о великой княгине?

Я подтвердил. Ломоносов спросил о цели встречи.

— Этот ответ я предпочту отдать ей самой.

Михаил Васильевич остановился. Ветер трепал полы его камзола, позади звенели колокольчики саней. Он рассматривал меня долго и на этот раз без веселья.

— Слишком большие амбиции для лекаря, которого утром забрали из чужого дома, — сказал он. — И слишком ранние.

— Значит, позже вы сможете устроить разговор?

— Я сказал лишь, что нынче рано. Великая княгиня любит людей занятных и умеет узнавать о них без приглашения. Если продолжите удивлять Петербург с прежним усердием, она сама вас найдёт. Девушка она неглупая.

Раз уж Ломоносов не боялся назвать будущую императрицу княгиней, то его явно не так сильно страшили титулы.

— Вы с ней знакомы?