Искры во тьме

Глава 17

Железные клещи сжали мои плечи, яростно тряся обмякшее тело. С силой вырванная из пучины кошмара, я захлебнулась воздухом и открыла глаза. На склонившимся ко мне лице Легиона не было и следа привычной ледяной маски. Его черты искажены немой паникой. Глаза – неестественно округлившиеся, с расширенными зрачками, полными живого ужаса. Руки, судорожно сжимавшие мои плечи, дрожали, передавая собственную тряску моему изможденному телу. Губы бескровные, словно высеченные из мрамора. Он был живым воплощением шока, увиденного на моём лице.

За спиной, Джестис тихо поскуливала на кровати, свернувшись калачиком на коленях, спрятав лицо в ладонях. Локвуд застыл в низкой боевой стойке у двери, меч наполовину вынут из ножен, лезвие отражает тусклый свет. Его взгляд лихорадочно просматривал углы комнаты, в поисках невидимого врага. Даарио стоял неподвижно у стены с бледным лицом. Его рука мёртвой хваткой вцепилась в эфес меча, но взгляд был прикован ко мне – в нём читался ужас, граничащий с оцепенением.

Жадно задыхаясь, будто разучилась дышать, я с трудом поднялась, села на край кровати и свесила ноги, лишённые сил. Горячие слёзы, смешанные с ледяным потом, катились по щекам, оставляя солёные дорожки на опалённой кошмаром коже. Меня била мелкая, неконтролируемая дрожь – от макушки до кончиков пальцев на ногах, будто внутри гудел рой пчёл.

Брат опустился передо мной на корточки, его движения неуверенные, чужие. Одна его рука медленно, почти робко легла на моё колено, поглаживая бедро сквозь ткань кожаных брюк, этот жест незнакомый, исполненный растерянной заботы. Другая рука осторожно, с неожиданной нежностью, отодвинула со лба мокрую, липкую прядь волос. Его глаза, всё ещё полные немой тревоги, искали в моих пустых зрачках ответ.

Джестис, преодолевая собственную дрожь, бесшумно поднялась. Она намочила в тазу с ледяной водой уголок полотенца и молча протянула его Легиону. Тот кивнул, и его большие, привыкшие к мечу пальцы неловко сжали ткань. Он начал осторожно промакивать мой лоб, виски, щёки, губы, шею... Каждое прикосновение холодной влаги прожигало кожу, как раскалённое железо. Я вздрагивала всем телом, но взгляд мой был пуст, устремлён сквозь брата, в незримый ужас, всё ещё витавший в комнате.

Тяжёлая, гнетущая тишина обрушилась на комнату, как свинцовый саван. Её нарушали лишь мои прерывистые, хриплые всхлипы, да глухой, навязчивый стук собственной крови в висках, словно барабанный бой, отсчитывающий время после кошмара. Воздух густел от немых вопросов и непроизнесённого ужаса.

– Что это было? – осторожно нарушил тишину Легион, обращаясь ко мне. Ответом был новый всхлип.

– Её мучают кошмары… – тихо вымолвила Джестис вместо меня, сев сзади и нежно поглаживая мою спину. – Но я не знала, что она так кричит от них… – я услышала её надрывное рыдание.

– Как давно? – спросил брат, сжимая полотенце в трясущемся кулаке. – Эларинн… как давно это продолжается?

– С детства… – хриплым голосом ответила я, услышав тяжёлые вздохи присутствующих.

– Вот, возьми, – Даарио подошёл бесшумно, протягивая мне кружку с водой.

– Спасибо, – трясущимися руками я приняла воду. Выпив всё до капли, добавила. – Простите меня. Я не хотела никого напугать.

– Всё хорошо, Рин, – Джестис обняла меня сзади, слегка покачивая, словно хотела убаюкать. – Хочешь поговорить об этом? – я покачала головой, положив руку ей на предплечье.

Легион кивнул, поднимаясь на ноги. Он забрал у меня кружку, наполнил водой и вернул в мою руку. Даарио стоял рядом с кроватью, глядя на меня со всей серьёзностью и любопытством. Локвуд убрал меч обратно в ножны и теперь расхаживал по комнате взад-вперёд. За окном из бычьего пузыря уже виднелся поднимающийся свет солнца. Рассветало.

– Не так я надеялся сегодня проснуться, – язвительно сказал Локвуд, бросив в мою сторону взгляд, полный привычного едкого сарказма.

– Локк, – лезвием прозвучал голос Легиона, не повышая тона, но от его интонации по спине пробежали мурашки. – Сию секунду. Закрой рот.

Такая прямая защита со стороны брата ударила меня, как обухом по голове. Что-то ноющее и тёплое сжалось в груди, смешавшись с внезапно нахлынувшими тенями детства.

– А знаешь, он прав, – неожиданно для самой себя, я вступилась за Локвуда, ловя его удивлённый взгляд. – Я тоже не мечтала о таком пробуждении. И вообще, Локвуд, – я чуть наклонила голову, ловя его взгляд. – Ты мне куда милее, когда всех отравляешь своими шуточками или сидишь занозой в боку. Эта внезапная серьёзность... Тебе не идёт. Совсем.

– А ты мне куда милее, – он ответил, и уголки его губ дрогнули в странной, почти... мягкой улыбке, которой я у него отродясь не видела. – Когда не рвёшь глотку на всю округу в конвульсиях.

– Ослина, – фыркнула я, отворачиваясь к тазу с ледяной водой, но краешек губ сам собой дрогнул.

– Сопливая принцесса, – парировал он беззлобно.

Мы стояли в паре шагов друг от друга, высоко задрав подбородки, как петухи перед боем. Но в наших взглядах не было ни привычной злобы, ни ледяного презрения. Будто невидимая нить потянула нас назад, в те времена, когда он то и дело норовил дёрнуть меня за косу, щипнуть посильнее или обозвать «сопливой принцессой», а я отвечала ему «генеральская ослина». Комната разразилась нашим хохотом, остальные же стояли, натянув на себя неловкие улыбки, перемещая взгляды то на меня, то на Локвуда.

И вдруг, ярче солнца, всплыл в памяти тот смешной случай. Смешной теперь. Тогда же… Мне было лет пять. Я жила сказками о крошечных крылатых феях, что светятся в темноте, как сирень в мамином саду под луной. Однажды вечером анонимная записка, переданная через сонную служанку, сообщила, что таких фей видели у подножия Дуба Асгертов на закате. Сердце колотилось, как птичка в клетке. Едва солнце коснулось крон, я прокралась во внутренний двор, шепча «заклинания» из книжек и нежно подзывая волшебных крошек.

Из-за куста сирени выпрыгнуло нечто. Чёрное, лохматое, завёрнутое в рваную мешковину, с диким рыком, от которого кровь стыла в жилах! Оно бросилось на меня! Я завизжала так, что спугнула всех ворон в округе, и пустилась наутёк, ослепнув от слёз. И тут – споткнулась о ступеньку, больно рассекла колени до крови о холодный камень. А сзади… раздался хохот. Не смех, а конское ржание. Локвуд сдёрнул с головы прокопчённый мешок из-под картошки, тыча в меня грязным пальцем и корчась в истерике, утирая смешные слёзы тем же вонючим мешком.