Страница 39 из 92
– Я думаю, что это даже хорошо, – группа удивлённо посмотрела на меня. – Вряд ли мы с Джес смогли бы уснуть в этом месте, а так мы разобьёмся на две группы и хотя бы немного сможем передохнуть. Если подопрем двери стульями, то не придется вести дежурства. Итак, будем спать все как на иголках, просыпаясь от каждого шороха. Но это будет лучше, – я окинула всех взглядом, лица гвардейцев были очень уставшие. – У нас был тяжёлый день, и даже такая небольшая передышка сможет восстановить наши силы.
– Это был самый длинный монолог от тебя за несколько дней, – вдруг сказал Локк, и за столом раздался смех, разряжая напряженную атмосферу таверны. – Тебе бы надо почаще цапаться с братом, – его же шутка стоила ему удара под дых от Легиона, но на его лице я тоже заметила улыбку.
– Хорошо, – согласился брат. – Я, ты, Джестис, Даарио и Локк в одной комнате, остальные в другой. Комнаты я взял рядом, за стенкой, поэтому будем начеку.
Тучная женщина с сальными волосами и со странным выражением презрения на лице принесла нам наспех сваренную кашу и два графина эля.
– Не удивлюсь, если она плюнула в еду, – тихо произнесла Джес.
– Честно, это конечно мерзко, но мне плевать, – я отправила пресную кашу в рот, поморщившись. – Быстро поедим и спать.
– Ты прям одичала, – сказала она, скривившись, проглатывая еду и запивая солодовым напитком. – Я тоже с ног валюсь.
Когда все поели и начали расходиться по комнатам, я попросила нашу группу подождать в соседней комнате, объясняя Легиону, что хоть ванны и нет, но мы с Джестис хотим быстро смыть с себя пятнадцатичасовую поездку. Намочив полотенца в холодной воде, мы обтерли своё тело и переоделись в чистые брюки и рубахи, оставив камзолы висеть на стуле. Грязные вещи мы решили взять с собой, положив их в мешок, и постирать позже в более дружелюбном месте.
Постучав по стенке, тем самым оповестив, что мы закончили, я села на кровать. Её размер был небольшой, но мы с Джес не почувствуем дискомфорта. Комната была грязноватая, тёмная, маленькая, в пыли и паутине по углам, даже столик, на который нам поставили ледяную воду и два таза, был покрыт слоем пыли месячной давности. Когда вошли трое наших спутников, комната стала казаться ещё меньше. Даарио приходилось склонять голову, чтобы не ударяться о чёрные потолочные балки.
Все трое принесли с собой походные мешки, каждый расстелил себе толстое одеяло на полу, уложил мешок под голову и накрылся сверху вторым одеялом. Подперев дверь вторым стулом, пожелав хорошей ночи, мы легли спать. Я уснула, на удивление быстро, когда Джестис обняла меня сзади.
***
Я бежала. Не по знакомым замковым коридорам, а сквозь пожираемый пламенем лес. Стволы вековых дубов и сосен полыхали неестественным сине-багровым огнём, который не согревал, а выжигал душу ледяным ужасом. Воздух был густой, едкий, пропитанный сладковатой вонью горелой плоти и смолы. Невыносимые крики людей, предсмертное ржание лошадей, треск ломающихся костей и шипение крови на раскалённой земле пронзительно резали уши.
Душераздирающий вопль вырвался из глотки Сэмюэля, когда огромная, пылающая ветвь придавила его, словно скорпион жалит добычу. Алая лужа растекалась под ним, шипя и пузырясь на раскалённой почве. Его кожаный доспех расплавился на теле жирными, чёрными полосами. Кожа доспеха вздулась жуткими волдырями, лопающимися с мерзким чавканьем под лижущими языками пламени.
– Нет! – закричала я, голос сорвался в истерический визг.
Я метнулась к нему, схватила его обугленные руки и изо всех сил рванула на себя. Его крик слился с моим в один нечеловеческий звук. Я потеряла равновесие, грохнувшись на обугленную, колючую землю. Сэмюэль рухнул на меня всей тяжестью. Его глаза – огромные, стеклянные, полные немого ужаса – смотрели в никуда.
Я трясла его за плечи, вопя его имя, но в ответ – лишь хлюпающий звук. Что-то теплое и липкое – слишком много, слишком густое – хлынуло мне на живот и ноги. Я отшатнулась. Он остался под деревом... Нижняя часть, а верхняя была у меня на коленях. Кишки, обрывки рёбер, обугленный позвоночник... Желчь хлынула мне в горло.
Сзади раздалось пронзительное, жалобное ржание. Дымка. Моя кобыла. Объятая пламенем, как живой факел, она неслась сквозь ад, обезумев от боли. Прямо на её пути с грохотом, будто костяной палец судьбы, рухнуло ещё одно дерево. Я услышала кошмарную симфонию: треск веток, последний, полный ужаса крик кобылы и тот самый, мерзкий, влажный хруст. Я побежала, спотыкаясь о щепки и окровавленные камни. Дымка лежала, перелетев через ствол. Её передние ноги были вывернуты под невообразимым углом, белая кость торчала из мяса и шкуры, как грязная ветка. Она билась, пытаясь встать на сломанные ноги, а пламя уже лизало её гриву, пожирая живую плоть. Запах палёной шерсти и мяса ударил в нос.
Сквозь пелену дыма, слез и ужаса я увидела его... Дуб Асгертов. Символ моего дома. Силы. Защиты. Но не в саду замка, а здесь, посреди этого кошмарного пекла. Он стоял невредимый, нетронутый обычным огнём, но объятый чёрным, холодным пламенем, что лишь окутывало ствол, как саван, не тронув древесину. Под его проклятой сенью стояли силуэты. Мои люди. Вырезанные из самого пламени преисподней. Локвуд, Джестис, Легион, Даарио, гвардейцы... Они не горели. Они были огнём. И из этих пылающих уст, единым, леденящим душу хором, лилась шёпотом и стоном та самая фраза: «Беги... Далеко... Рин... Спаси... Оно... близко...». Голоса звучали как скрежет по стеклу, как шелест горящего пергамента.
Руки мои тряслись, как в лихорадке, покрытые липкой, чернеющей на воздухе кровью Сэмюэля. Мои крики тонули в этом проклятье. Слёзы текли ручьями, оставляя на опалённой коже щек жгучие, солёные дорожки. Дым от Древа не просто клубился, а сгущался, темнел, становясь чернильно-фиолетовым. И в этой пульсирующей тьме проступили глаза. Огромные. Миндалевидные. Без белка и век. Чёрно-фиолетовые бездны, поглощающие свет. И в самой их глубине были крошечные, невыносимо яркие точки первородного света. Холодные. Древние. Знающие. Оно горело ледяным пламенем, вымораживающее душу и приковывающее взглядом.
– Простите... – выдохнула я хрипло, бессильно глядя на свои дрожащие, окровавленные руки, на пылающих призраков под Древом. Голос был чужим, разбитым. – Простите меня... Это я... Это всё я...