Искры во тьме

Глава 10

Отец с рыцарской вежливостью подал руку королеве Мелиссе. Та элегантно поднялась, положив свою изящную ладонь поверх его могучего, затянутого в бархат предплечья. Я на мгновение застыла, зачарованная их контрастом: несокрушимая стальная мощь отца и одухотворенная нежность матери. Шкура Северного волка на его плечах делала его фигуру ещё монументальнее, подчёркивая хрупкость и аристократизм королевы рядом с ним.

Посол Даарио ловко вышел из-за стола, оказавшись справа от меня, и предложил руку с безупречной учтивостью. Я удивленно уставилась на его раскрытую ладонь, затем подняла взгляд к его лицу. Нахмуренные брови разгладились, губы сложились в легкую, почти ободряющую полуулыбку, а в глазах светился тот самый недавно вернувшийся озорной огонек. Я нерешительно начала поднимать свою руку, пальцы слегка дрогнули.

– Позвольте мне, посол, – раздался твёрдый, не терпящий возражений голос Легиона прямо за моей спиной. Я вздрогнула.

Раскрытая ладонь посла замерла на мгновение, затем медленно, очень медленно сжалась в напряженный кулак и опустилась вдоль бедра. Легион, подойдя вплотную слева, решительно протянул мне свою руку в прочной ездовой перчатке. Я машинально вложила свою ладонь в его, ощутив, как его пальцы мгновенно сомкнулись вокруг моих с силой, граничащей с болью. Его тело было напряжено, как тетива лука. Опустив голову, я поднялась и последовала за ним, лишь краем глаза уловив, как посол Даарио, лицо которого вновь стало непроницаемо-вежливым, обходит нас широким шагом, направляясь к выходу. Его плечи казались чуть более жесткими, чем минуту назад.

Внешний двор замка Асгертов раскинулся на обширной территории, немой свидетельницей мощи и долгих веков правления рода. Крупные, тщательно отесанные плиты, уложенные с терпением, достойным похвалы, образовывали идеально ровную дорогу. Она бежала от самых парадных ступеней замка, пронзала сердце города и упрямо тянулась к тёмным воротам дальнего леса, словно не замечая ни холмов, ни оврагов на своем пути, не склоняясь перед рельефом.

Даже в эту промозглую, пропахнувшую дождями осень, любимые сады королевы Мелиссы хранили следы неустанной заботы. У подножия широких ступеней, на которых мы стояли, теснились кусты ночной сирени. Сейчас, при дневном свете, их сомкнутые бутоны казались лишь бледно-голубыми каплями, скромными и невзрачными. Но стоило солнцу уйти за горизонт, как напитавшиеся его светом цветы распахивались, излучая в сумрак нежное, завораживающее голубоватое сияние, словно сады хранили в себе осколки угасшего дня.

За садами, строгим геометрическим узором, застыл лабиринт из вечнозелёной живой изгороди. Со ступеней замка его запутанные тропы и тупики просматривались как на ладони, словно тайная карта, открытая лишь тем, кто смотрит свысока. В его зелёных коридорах притаились каменные статуи, застывшие в немом диалоге с тенями. А в самом сердце лабиринта, отгороженный от суеты, журчал небольшой фонтан. Каменная дева, замершая в вечном изгибе, держала кувшин, из которого струилась серебристая вода. У её ног, будто выпрыгивая из пенной купели, застыли в грациозной дуге каменные рыбины. Вокруг фонтана, словно стражники тишины, стояли четыре кованых скамьи с причудливыми узорами.

И за этим рукотворным порядком, за каменной девой и вечнозелёными стенами, начиналось иное царство. Золотистая Дубовая Роща простиралась широко и властно, древний и дремучий лес. Его вековые деревья стояли тесными рядами, их могучие кроны, уже тронутые осенней позолотой и краснотой, шелестели тайнами, нашёптываемыми вечным ветром. Роща казалась живым хранителем, берегущим свои секреты, и тянулась неуклонно до самой стремительной реки Лоун, чьи воды сверкали девственной чистотой, как слёзы небес, но чьи коварные пороги сулили гибель неосторожным.

У подножия лестницы, на отполированных временем и подковами камнях, ждала карета. Не роскошная, но исполненная скромного достоинства, пассажирская повозка с крепким кузовом и изящными линиями. Две лошади, гнедые, с белыми пятнышками на широких лбах, нетерпеливо переступали, постукивая копытами, вздымая пар из носа в прохладный воздух. Их сбруя блестела добротной смазкой. Дверцы экипажа уже были распахнуты, словно безмолвно приглашая внутрь. Кучер, мужчина средних лет с седой бородой, похожей на лопату, прикрывавшую грудь, наблюдал за процессией с немым любопытством, время от времени почёсывая свою густую седину.

Перед каретой, словно живой авангард, замерли четверо всадников. Локвуд Геронд во главе, его поза была безупречна, а взгляд холодно-оценивающий. Рядом с ним трое гвардейцев в королевских ливреях, их лица были мне незнакомы. Позади экипажа выстроились ещё шестеро. На моей Дымке, аккуратной серой кобылке, восседал посол Даарио. Его осанка была расслабленной, но глаза бдительно сканировали двор. А рядом, мощный и нетерпеливый, бил копытом о камень Сумрак, вороной жеребец Легиона, чей чёрный глянец шерсти казался глубже самой ночи. Он нетерпеливо потряхивал головой, будто чуял скорую дорогу.

Легион лёгким нажимом на локоть подвел меня к королю и королеве, сам оставаясь на шаг позади, словно тень. В глазах матери стояли крупные, невыплаканные слёзы, готовые вот-вот хлынуть по бледным щекам. Губы её были крепко сжаты, белея от напряжения, сдерживая рыдания, которые уже подступали к горлу. Её пальцы впились в бархат рукава короля, цепляясь за его мощное предплечье как за якорь. Отец же стоял неподвижно, словно изваяние из белого мрамора, лишь лёгкий румянец на скулах, отсвет выпитого вина, выдавал в нём живого человека. Голова гордо вознесена, осанка прямая как клинок в ножнах на его поясе. Но глаза... В его обычно пронзительных, орлиных глазах стояла такая глубокая, бездонная печаль, что казалось, они вобрали в себя всю сушу песчаных пустошей моего будущего дома. Они были сухи, но эта сухость была страшнее слёз.

Всё моё тело предательски дрожало. Казалось чудом, что я ещё стояла с гордо поднятой головой и прямой спиной, когда колени подкашивались в предательской угрозе. Сердце колотилось где-то в горле, отчаянно и гулко, словно спешило отбить последние удары перед вечным молчанием. Каждый удар словно прощание.

– Пришла пора прощаться, – выдохнула я, с трудом выдавливая слова сквозь ком в горле. И, подчиняясь вековому ритуалу, скользнула в глубокий реверанс, низко склоняя голову перед родителями.