Страница 53 из 87
Я лежал на сене и перебирал события последних суток. Ошибка начиналась задолго до лесной засады.
Ефремов приказал дождаться утра и не лезть в дело одному. Я услышал удобную часть: прямого запрета не прозвучало. Потом похитил Птахина, провёл допрос без свидетелей и позволил пленнику сбежать. Имя Поздеева оказалось только в моей памяти.
После побега я снова выбрал скорость. Вместо доклада атаману поскакал по следу с шестью людьми. Заговорщики получили удобную возможность убить свидетеля, расправиться с преследователями и уйти из лагеря.
Если бы я привёл людей Ефремова к своему дому, Птахина заперли бы под охраной. Если бы дождался большого разъезда, лес окружили бы с двух сторон. Поздеев мог прийти к пленнику сам или отправить человека, за которым удалось бы проследить.
Теперь Птахин лежал возле леса, шестеро казаков погибли у пристани, ещё несколько могли умереть от ран. Поздеев исчез, а его люди подготовили простое объяснение: всем руководил мертвец. Я спас Озерова от стрелы и всё равно потерял его. Нашёл убийцу и своими руками уничтожил возможность доказать его слова. Увидел заказчика и позволил ему уйти. Личное поражение редко выглядело столь чистым.
К Черкасску подошли перед вечером. Я ждал увидеть закрытые ворота, вооружённые толпы и людей Поздеева на улицах. Город встретил нас обычным шумом пристаней.
Рыбаки вытаскивали сети, возле рядов торговались женщины, по настилам бегали дети. На площади стояли караулы Ефремова, однако копья держали у ног. После убийства Озерова и ночных сходок прошло всего несколько дней, а Черкасск уже вернулся к повседневной жизни.
— Что в городе? — спросил Коршунов у караульного.
— Тихо с утра. Степан Данилович старшин собирал, потом велел кабаки открыть. Про майора объявили, что убийцу нашли и погоня ушла следом.
— Кого нашли?
— Птахина. Говорят, он с калмыками связался.
История Поздеева добралась раньше нас. Птахин уже стал единственным виновником, ещё до того как его тело привезли к воротам.
Караульный посмотрел на телеги с мёртвыми, перекрестился и побежал докладывать. Отряд двинулся внутрь. Жители расступались, разговоры стихали, женщины искали знакомые лица среди раненых.
Я сел на телеге. Голова закружилась, но оставаться лёжа больше не мог. Где-то впереди находился Ефремов. Мне требовалось попасть к нему до Поздеева или хотя бы до общего совета старшин.
На площади Максим поднял руку, останавливая колонну. Он хотел что-то приказать и вдруг выронил поводья. Сначала его тело медленно наклонилось вправо. Затем сапог вышел из стремени, и Максим рухнул на настил. Фёдор оказался рядом раньше меня.
— Отец!
Я спрыгнул с телеги. Земля качнулась, пришлось схватиться за колесо. Коршунов и двое казаков уже переворачивали Максима на спину.
Лицо стало серым, губы побелели. Дыхание оставалось частым и поверхностным. Правую ладонь он прижимал к боку.
— В дом его, — приказал я. — Быстро и ровно. Фёдор, открой дверь. Коршунов, пошли за водой и инструментами.
Дом Максима стоял неподалёку. Его внесли в горницу и уложили на стол, за которым мы недавно ели и спорили. Я разрезал чекмень, рубаху и увидел под рёбрами тугую повязку.
Ткань пропиталась кровью. Входное отверстие находилось справа, ниже последнего ребра. Выхода на спине не было.
— Когда ранили?
— В начале, — выговорил Максим. — Возле воды.
— Ты весь день ехал с пулей в животе?
— Людей вести было надо.
Я снял повязку. Кровь выходила медленно, почти перестала. Живот оказался напряжённым и болезненным, справа уже проступала широкая синюшность. Пульс на запястье едва ощущался.
Пуля прошла внутрь. Она могла повредить печень, почку, кишечник или крупный сосуд. Судя по тому, что Максим оставался в седле до города, кровотечение шло медленно. Теперь запаса не осталось.
— Вино, чистое полотно, свечи! — крикнул я. — Ножи в кипяток. Найдите помощника!
Фёдор замер возле стола.
— Вытащишь?
— Сначала найду источник крови.
Слова прозвучали увереннее, чем мои мысли. В современной операционной Максима уже везли бы под лампы, одновременно переливая кровь и готовя наркоз. Здесь у меня были нож, игла, нитки и таз горячей воды.
Я вымыл руки вином. Пальцы продолжали дрожать, повреждённая кисть распухла, зрение временами двоилось. Для операции на печени требовалась точность, которой сейчас не существовало.
Отказаться я тоже не мог.
На стол положили инструменты. Я взял нож и наметил разрез вдоль правого подреберья. Если пуля разорвала печень, оставался шанс прижать сосуд, наложить грубый шов и тампонировать рану. Шанс был ничтожным, но другого не осталось.
Максим поймал меня за запястье.
Сил в его руке почти не было. И всё же пальцы сомкнулись крепко.
— Хватит, Борис.
— Отпусти. Кровь внутри, я должен добраться!
— Ты сам едва стоишь.
— Я стою. Разговаривать будем после.
Максим покачал головой. На губах появилось слабое подобие прежней усмешки.
— Прожил достаточно. Сыновей вырастил, внука видел, за Войско ходил. Хорошая мера.
— У тебя внутри кровь. Её можно остановить.
— Тогда рука чего трясётся?
Я сжал рукоять сильнее, но дрожь только усилилась.
— Найду другого лекаря.
— Пока найдёшь, порог перейду. Время моё пришло.
— Не тебе это решать.
— И не тебе. Лекарь не бог, Борис. Через предначертанный порог жизни не перешагнёшь, сколько человека ни режь.
Он говорил с паузами, после каждого предложения набирал воздух. Фёдор стоял у изголовья, смотрел на отец и молчал. Коршунов отвернулся к окну.
— Я уже вытаскивал людей, которых считали мёртвыми, — сказал я. — Потерпи несколько минут.
— Потому и остановиться не умеешь.
Пальцы Максима ослабли, но запястье он не отпустил.
— Поздеева видел?
— Видел. Он был у костра.
— Тогда атаману расскажешь. Спокойно расскажешь. Без ночных похищений и скачки всемером.
— Расскажу ему всё, что видел.
— Федьку не бросай. Он горячий, сперва бьёт, потом думает.
— Я слышу, отец, — сказал Фёдор. Голос у него сорвался. — Сам можешь сказать.
Максим повернул к нему голову.
— Сейчас и говорю. Мать береги. За Натальей с малым присмотри. Дом на тебе.
Фёдор накрыл ладонью отцовскую руку.
— Всё сделаю. Только ты дыши.
Максим закрыл глаза. Его грудь поднялась ещё раз, остановилась, потом последовал короткий хриплый вдох.