Страница 54 из 87
Пальцы соскользнули с моего запястья. Я положил нож на стол и коснулся шеи. Пульса не было. Зрачки оставались широкими, на боль не отвечали. Несколько секунд я продолжал искать сердцебиение. Потом прижал ладонь к груди, хотя уже понимал результат. Сердце остановилось после долгой кровопотери. Без крови для переливания, кислорода и возможности немедленно закрыть повреждение вернуть его было невозможно.
— Борис, — тихо произнёс Коршунов.
Я убрал руку.
— Он умер.
Фёдор стоял неподвижно. Затем снял шапку, перекрестился и наклонился к отцу. Коршунов вышел во двор, чтобы сообщить семье.
Я накрыл Максима чистым полотном. Ножи продолжали кипеть в котелке, свечи горели, на полу стояли тазы с водой. Всё было подготовлено к операции, которая не началась. В доме стало тесно от людей. Прибежали родственники, кто-то заплакал в сенях, казаки начали снимать оружие и креститься. Мне задавали вопросы, но я не слышал их смысла.
Я вымыл руки. На коже оставалась кровь Максима, хотя я почти не касался раны. Вода в тазу быстро порозовела. Потом вышел во двор и сел на скамью возле стены. Черкасск продолжал жить. По настилу проехала телега, на соседнем дворе лаяла собака, с реки тянуло тиной. Люди возле ворот говорили вполголоса. Несколько казаков прошли к дому и сняли шапки.
Я смотрел на свои руки. За сутки они не сделали ничего полезного. Я не удержал Птахина, не остановил Поздеева, не помог раненым у пристани и не спас Максима. Даже вскрыть живот умирающему не хватило бы сил.
Дверь скрипнула. Фёдор вышел во двор и сел рядом. Он больше не держал повреждённую руку на перевязи. Плечо сразу начало кровить, но сейчас ему было всё равно. Некоторое время мы молчали.
— Ты должен вернуться в дом, — сказал я. — Мать и родня ждут.
— Они прощаются. Мне уже сказал всё, что хотел.
— Я мог заметить рану раньше. На пристани он прижимал бок, потом медленно шёл. Утром держался за пояс.
— Он приказал походному лекарю молчать. Тот перевязал его после боя и хотел уложить на телегу. Отец пригрозил привязать к дереву.
— Значит, лекарь должен был сказать мне.
— Ты без помощи сидеть не мог. Он решил довезти людей домой и довёз.
— С пулей в печени.
— Отец всегда был упрямым.
Фёдор говорил ровно. Только здоровая рука сжималась на колене до белых костяшек.
— Я даже не начал операцию, — произнёс я. — Он остановил.
— Потому что знал, чем закончится.
— Я обязан был попробовать.
— Попробовал бы и зарезал его на столе на несколько минут раньше. Потом всю жизнь вспоминал бы разрез.
Я повернулся к нему. На лице Фёдора не было злости.
— Ты меня успокаиваешь?
— Отец велел не бросать. Начинаю исполнять.
Несмотря на всё, я коротко усмехнулся. Фёдор тоже попытался улыбнуться, но отвернулся к улице.
— Когда Коршунов привёз тебя в телеге, отец хотел выгнать пражского бродягу со двора, — продолжил он. — Потом дал тебе дом, в поход взял и людей за тобой повёл. Сегодня шесть казаков легли, пока тебя вытаскивали. Он бы этого не сделал ради человека, которого считал пустым.
— От этого легче не становится.
— И не должно. Мёртвых лёгкими словами не провожают.
Он помолчал и добавил:
— Ты спас Данилу. Спас Коршунова с семьёй. Вытащил Озерова после безнадёжного ранения. На хуторе удержал людей до рассвета. Одна смерть на твоём столе этого не перечёркивает.
— Сегодня она кажется тяжелее всех спасённых.
— Тогда неси эту ношу, пражанин.