Страница 44 из 87
Он больше не шевелился. Кровь растекалась под телом и затекала между половицами. Я поднялся, держась за сундук. Левая рука висела тяжело, пальцы скользили по мокрому рукаву. Требовалось убедиться в его смерти и в том, что Птахин доберётся до атамана.
Как оказалось, пленник сидел возле опрокинутой скамьи. Перерезанная верёвка ещё держала запястья, хотя между руками появилось достаточно места. Он смотрел на мёртвого и тяжело дышал.
— Имя повтори, — потребовал я. — Перед кем получил деньги?
Птахин перевёл взгляд на меня. В нём исчез прежний страх. Я сделал шаг к нему и увидел движение за своим плечом в отражении медного таза. Что-то тяжёлое ударило в затылок. Боль даже не успела прийти. Пол поднялся навстречу, свет погас, и я провалился в темноту. Сознание вернулось вместе с ведром холодной воды.
Вода ударила в лицо, залила нос и рот, прошла под рубахой. Я захлебнулся, перевернулся на бок и упёрся ладонями в мокрый пол. Желудок сжался, перед глазами заплясали чёрные точки. Холод заставил тело вспомнить дыхание.
— Дыши, пражанин, — сказал Фёдор. — Если помер, скажи сразу. Я второе ведро зря таскать не стану.
Он стоял надо мной с пустой бадьёй в здоровой руке. Левое плечо было перетянуто моей повязкой, рукав висел свободно. Лицо осунулось после дороги и операции, зато ругаться рана ему не мешала.
Я сел. Комната качнулась и медленно вернулась на место. Во рту стоял вкус крови, пороха и колодезной воды.
— Сколько времени?
— Солнце час как поднялось. Я пришёл узнать, жив ли ты после вчерашнего, а калитка открыта. В доме бойня, хозяин валяется возле сундука. Решил, что вода быстрее молитвы.
Я поднял руку к затылку. Волосы слиплись, под пальцами обнаружилась длинная припухлость и рваная рана. Прикосновение отдалось болью в глазницах. На ладони осталась свежая кровь.
Пальцы двигались одинаково, речь сохранялась, правую и левую стороны я различал. Это успокаивало лишь отчасти. Тошнота, головокружение и потеря сознания после удара по затылку означали серьёзную травму. В моём времени меня уложили бы на томографию и оставили под наблюдением. Здесь рядом стоял раненый казак с ведром.
— Меня рвало?
— На полу и без тебя грязи хватает. Когда нашёл, ты дышал ровно. Зрачки одинаковые, я проверил, как учил. Разбудить не смог.
— Сколько я лежал, не знаешь?
— Никто не видел. Соседка слышала выстрел глубокой ночью, но выходить побоялась. После атаманского приказа люди сидят по домам и ждут.
Я осторожно ощупал края раны. Кость под ними оставалась твёрдой, явной ступеньки или подвижных обломков не было. Это ещё ничего не доказывало, однако давало возможность подняться.
Фёдор сунул мне под руку перевёрнутый табурет. Я встал со второй попытки. Боль прошла от затылка к вискам, желудок снова подкатил к горлу.
— Сиди, — приказал он. — Сам вокруг посмотрю.
— Сначала плечо.
Я снял разрезанный кафтан и осмотрел рану возле ключицы. Кинжал прошёл по касательной через кожу и верхний слой мышцы. Кровотечение почти остановилось, сосуды и сухожилия уцелели. Фёдор промыл порез остатками чистой воды, приложил сложенное полотно и затянул повязку.
Получилось грубо, но надёжно. Я заставил его снять собственную повязку. Рана после извлечения стрелы выглядела воспалённой по краям, гноя и красных полос пока не было. Новую перевязку он терпел молча, бросая взгляды на разгромленную комнату.
При дневном свете последствия схватки выглядели хуже. Стол лежал на боку, полку сорвало со стены, осколки посуды хрустели под сапогами. На печи, сундуке и половицах темнели брызги. В стену вошла пуля или кусок раздробленной кости, оставив выбоину в штукатурке.
Тела не было. Возле сломанной столешницы осталась широкая лужа крови. От неё к двери тянулся смазанный след, местами прерывавшийся там, где тяжесть поднимали над полом. На косяке отпечаталась красная ладонь.
Пистоль лежал возле моей ноги со спущенным курком. Ствол покрывала копоть. Я поднял его и вспомнил грудь нападавшего в огне выстрела, рваную выходную рану и свист воздуха.
— Он был мёртв, — сказал я. — Пуля прошла через грудную клетку. С таким ранением отсюда не уходят.
— Сам не ушёл, — согласился Фёдор. — Его вытащили.
Ночная кровь сохранила направление. Мы прошли в сени, затем во двор. На пороге след расширился: тело зацепилось за доску, и тот, кто тащил, перехватил его. Возле калитки земля была вытоптана.
Дальше начиналась сухая улица. На пыли виднелась борозда до угла забора, после неё след обрывался возле двух глубоких колей. Убийцу погрузили на телегу или перебросили через неё. Колёса ушли к рыбным рядам, где за ночь прошёл десяток повозок.
— В одиночку мёртвого мужика до улицы дотащить можно, — произнёс Фёдор. — Дальше телега. Значит, либо Птахин заранее знал, где её искать, либо снаружи ждали.
Я вернулся в комнату. Возле скамьи валялись верёвки, которыми связывал пленника. Один виток оказался разрезан, остальные растянуты и перепутаны. На узле осталась кровь с содранных запястий.
Воспоминание вернулось рывком. Кинжал проходил возле рук Птахина, волокна лопнули. После выстрела я смотрел на мёртвого и решил, что опасность закончилась. Пленнику хватило нескольких секунд, чтобы освободиться и подобрать тяжёлый предмет.
На полу возле сундука лежал железный пестик от ступки. Один конец покрывала кровь и несколько волос.
— Этим ударил, — сказал Фёдор. — Хорошо приложил.
— Я сам дал ему время.
— Ты сам притащил убийцу государственного офицера в свой дом, один его допрашивал, дверь толком не запер и дождался ещё одного убийцы. Если собираешься перечислять глупости, до обеда не закончим.
— Дверь была заперта.
Фёдор подошёл к щеколде. Дерево оставалось целым, на петлях и косяке не нашлось свежих следов. Поднять её снаружи можно было тонким ремнём или проволокой через широкую щель.
Такую хитрость знали многие. Тревожило другое: нападавший вошёл уверенно, в тёмной комнате сразу увидел меня и Птахина, затем попытался освободить пленника. Он пришёл не грабить.
— Что Птахин успел сказать? — спросил Фёдор.
— Почти всё нужное. Сколько получил, кто передал деньги, где встречались. Он назвал человека из войскового начальства, который приказал отравить Озерова.
Фёдор перестал рассматривать дверь. Весёлости в его лице больше не осталось.
— Кого он назвал?