Страница 41 из 130
Это признание должно было меня разозлить. Этот чужак заявляет мне в лицо, что смерть моего брата не вызывает у него сочувствия. Она не вызывает… вообще ничего.
Но сочувствие и сострадание — это все, что я слышал за сегодняшний день, и я сам же от них отмахивался, разве нет?
У Себастьяна блестят глаза:
— Как такое возможно, что я совсем ничего не чувствую?
— А что именно ты хотел почувствовать?
Он открывает рот, но слова даются ему с трудом, и поначалу он молчит. Он смотрит на меня, явно изо всех сил сдерживая слезы:
— Я думал, это меня исцелит.
Много месяцев назад я сидел в лифте и говорил Денвер, что месть ни к чему ее не приведет. Я говорил ей, что боль не утихнет, и если она когда-нибудь будет стоять над телом моего брата, для нее ничего не изменится. Охотясь за ним, она лишь наказывала саму себя.
А теперь я наказываю себя за то, что потерял его.
И куда это меня приведет? Я могу позволить чувству вины сожрать меня заживо, если захочу. Могу покатиться по наклонной, ступить на опасный путь и позволить своей ненависти вырвать из рук то немногое, что у меня осталось.
Либо я могу последовать собственному совету и не позволять прошлому меня уничтожить.
— Может, ты уже исцелился, — тихо предполагаю я. — Наверное, порой мы так сильно теряемся в скорби, что забываем, что все еще продолжаем двигаться дальше. А потом, когда нам удается мельком взглянуть на жизнь, мы понимаем, что упускаем ее.
Я потерял слишком многих, чтобы это знать.
Себастьян шмыгает носом и моргает, прогоняя блеск слез из глаз, после чего поднимается на ноги.
— Отдыхайте. И делайте Денвер счастливой. Выполнение этих двух пунктов сохранит вам жизнь.
Он уже подходит к двери, когда я снова подаю голос:
— Мне жаль, что мой брат отнял это у тебя.
Себастьян пристально смотрит на меня, а я пытаюсь вспомнить, что Денвер рассказывала мне о друге Итана. Хороший человек, говорила она. Кто-то, кто лучше всех нас, вместе взятых. И я вижу это в нем — то самое терпение, которым должен обладать целитель.
— Мне жаль, что вы чувствуете себя обязанным извиняться за то, что совершил он, — тихо произносит он и, слабо улыбнувшись на прощание, уходит.
Очередная хлесткая, ранящая правда, высказанная практически незнакомым человеком.
Это больно. Это мучительно, но в то же время приносит освобождение — и это просто чертовски ужасно.
В горле встает ком; я сглатываю, пытаясь протолкнуть эту разрастающуюся тяжесть.
Слова. Эта ночь. Боль. Всего этого слишком много.
Скатывается первая слеза, и я, издав дрожащий вздох, откидываю голову назад. Я зажимаю переносицу, изо всех сил борясь с желанием позволить этому дню окончательно меня поглотить.
Я чувствую ее присутствие еще до того, как успеваю увидеть.
Денвер забирается на диван, садится верхом на мои бедра и крепко обнимает меня своими руками. Я утыкаюсь лицом ей в грудь, и она прижимает меня к себе.
— Все хорошо, — шепчет она. — Со мной ты в безопасности. Теперь ты можешь расклеиться.
И я расклеиваюсь.
Я буквально разлетаюсь на куски.
Я изо всех сил цепляюсь за женщину, которую люблю, за свой островок безопасности, за человека, которому доверяю больше всего на свете, и рыдаю навзрыд. Я плачу по своему брату, по его ошибкам и по своим собственным. Я плачу по своему отцу, который так и не сказал мне, кем я был для него.
Я плачу просто потому, что я так чертовски устал.
И когда слезы наконец иссякают, Денвер берет меня за руку. Она уводит меня наверх, мы ложимся в постель, и она прижимается ко мне так, словно ничего не изменилось.
Потому что для нас двоих ничего и не изменится — и это самое идеальное, что только может быть. Она всегда будет рядом, будет моим маяком силы и надежды, женщиной, которую я буду любить до тех пор, пока бьется мое сердце. Что бы ни случилось, наша любовь непоколебима, и я полностью вверяю себя этому чувству.
— Спасибо тебе.
Она целует меня в грудь:
— Тебе никогда не нужно благодарить меня. Вот это и есть любовь. — Она приподнимает голову, чтобы посмотреть на меня, и ее улыбка — слабая, но искренняя. — И до конца своих дней я буду любить только тебя.