Страница 40 из 130
Глава 1
0
Кольт
Таф наблюдает за мной с противоположного конца комнаты. Он сверлит меня взглядом с той самой минуты, как я вернулся домой, и от этого яростного взора в воздухе стоит такое напряжение, что оно едва не заглушает доносящийся из коридора приглушенный разговор Денвер и Себастьяна.
«Безрассудный».
Вот как меня назвала Денвер. Она кричала, бушевала, твердила, что я не имел никакого права очертя голову бросаться навстречу опасности, когда она только-только меня вернула.
— Восемнадцать месяцев, — нарушает молчание Таф. Я поднимаю на него глаза, но ничего не отвечаю. — Вот сколько Джей-Джей пробыл в Сан-Франциско. Восемнадцать, почти девятнадцать месяцев. И знаешь, что ранило сильнее всего? — Он отрывается от стены, делает шаг вперед и вцепляется в спинку дивана. — Он мог вернуться домой вместе с Уайлдером, но предпочел остаться. Он знал: если бы он попросил тебя, ты бы отпустил его обратно. Но он оставался там… в опасности, вдали от меня, вдали от всех нас… — Он переводит взгляд на свои руки, на белеющие костяшки пальцев.
— В этом был смысл, — тихо произношу я, в горле першит. — Нам нужен был свой человек внутри, и он это понимал.
— Да неужели ты думаешь, что человеку, который его любит, не плевать на этот твой хренов смысл?
Таф редко разговаривает с кем-то из семьи в таком резком тоне. Даже когда он пытает людей, он остается на удивление вежливым — однажды он признался мне, что ему просто нравится воплощать в жизнь фразу «убивать добротой».
Он продолжает:
— Думаешь, меня волновало, в чем там был смысл, пока мужчина, которого я люблю, каждый день рисковал жизнью? Ты ведь знаешь, что Рейнджер бы с ним сделал. Я бы потерял его. Скорее всего, самым мучительным способом, какой только можно представить. Даже сейчас, когда он дома, я… я так, блядь, на него зол, Кольт. Я пытаюсь с этим справиться, но он оставил нас. Оставил меня. — Его глаза блестят, но челюсть напряжена. — Не заставляй меня злиться еще и на тебя.
Чувство вины прожигает меня насквозь — его навалилось куда больше, чем я способен вывезти за один чертов день.
— Если бы кто-то причинил вред Джей-Джею, ты бы поступил точно так же, как я, — выдавливаю я, но даже сам не верю в этот свой слабый аргумент.
— Я бы не пошел один. И я бы не забыл, что мы команда. Что мы, блядь, семья, — отрезает он и возвращается на свое место у стены. — Мы потеряли Уайлдера. И я отказываюсь терять кого-то еще из-за этой бессмысленной, хреновой войны.
Какой-то частью души мне хочется извиниться. Другой — отстоять свою правоту. Мы с Тафом редко ругаемся, и сейчас я чувствую себя на редкость не в своей тарелке.
Нашу дискуссию прерывают уверенные шаги, и в комнате появляется Себастьян. На нем спортивная одежда; он садится на журнальный столик прямо передо мной и принимается открывать свою медицинскую сумку, пока я пытаюсь сглотнуть подступающий к горлу стыд.
— Посмотри на меня, — мягко велит Себастьян, и я подчиняюсь, тут же кривясь от вспышки света, когда он светит мне фонариком в глаз.
С абсолютно бесстрастным лицом он просит меня следить взглядом за его пальцами. Я ловлю себя на том, что отвечаю на его вопросы все более резко и отрывисто, но мне просто не нужно его присутствие здесь. Денвер вызвала его вопреки всем моим протестам и заверениям, что со мной все в порядке.
— Несколько дней назад вы очнулись после недельной комы, — произносит Себастьян. — У вас был отек мозга и тяжелое сотрясение. И, судя по вот этому, — он косится на мои разбитые костяшки, — вы решили, что драка – отличная идея.
Под кожей вспыхивает раздражение:
— Мне нужно работать.
— Не веди себя как гребаный ребенок, Кольт, — рявкает Таф.
Я стискиваю зубы, меня так и подмывает включить дерзкого ублюдка, но решаю сдержаться.
Себастьян спрашивает:
— Боль. Насколько все плохо?
Закрыв глаза, я делаю вдох:
— Плохо.
— По шкале от одного до десяти?
— …Восемь. Может, девять.
— Вы спите?
Я тру лоб:
— Иногда кажется, что я только это и делаю.
— Значит, вашему организму это необходимо. — Себастьян что-то быстро пишет в блокноте, отрывает листок и протягивает его Тафу. Мой друг забирает рецепт, награждает меня предупреждающим взглядом и выходит. — Я выписал обезболивающие посильнее. Принимать строго по необходимости. Вам нужен покой. Никаких драк. Никакой работы.
— Мне нужно работать.
— Тогда ваше восстановление затянется. Вы так и будете бросаться на людей. И в итоге можете снова загреметь в больницу. А еще вы продолжите бесить Денвер, которая, если вы вдруг еще не заметили, совсем не та женщина, которую стоит злить.
Одно лишь упоминание ее имени напоминает мне о том, как я себя вел. И Алистер… Я наговорил ему кучу вещей, которых даже не имел в виду.
Несмотря на дикое желание поспорить, я молчу. Да и что я могу сказать? И я сижу как отчитанный ребенок, пока Себастьян поднимается и упаковывает свои инструменты.
Окинув взглядом мой костюм, он замечает:
— Денвер сказала, вы были на похоронах.
Я утыкаюсь взглядом в свои руки и киваю:
— Моего брата.
— Уайлдер мертв?
Наши глаза встречаются, и я хмурюсь:
— Вы его знали?
— Да, знал. — Он ставит сумку на пол и снова садится на журнальный столик передо мной. — Ваш брат убил моего.
Это срабатывает как разряд тока для моего организма. Сердце начинает стучать чаще, я выпрямляюсь, пока Себастьян не сводит с меня пристального взгляда.
И тут я его вспоминаю.
Он ведь осматривал меня после пожара. Говорил, что получил две пули в спину.
Пули из пистолета моего брата.
— Вы Себастьян Уитлок. — Лучший друг Итана. Его братом был Арчер Адлер. Две жизни, отнятые моим братом. — Вы были на свадьбе Денвер.
Он медленно кивает, его плечи слегка опускаются:
— В ту ночь я потерял брата и лучшего друга. И чуть не лишился карьеры в последующие месяцы. — Он смотрит на свои руки — они дрожат. — Я всю жизнь хотел помогать людям, и вдруг поймал себя на мысли, что желаю кому-то смерти. Я так сильно хотел, чтобы Уайлдер страдал, что постоянно прокручивал в голове все эти сценарии. Те, где я отбираю у него пушку. Те, где погибает он, а не Арчер. Порой мысли о его смерти были единственным, что помогало мне уснуть. — Он сжимает ладони в кулаки, хмуро разглядывая их, будто в недоумении. — Теперь я знаю, что он мертв, и… я ничего не чувствую.