Страница 15 из 130
Я толкаю его. Забыв про отбитые ребра, про боль в плече, про дикую усталость во всем теле, я толкаю его так сильно, что он впечатывается спиной в стену.
Но это причиняет слишком много боли, и я вскрикиваю.
Огонь и боль прошивают тело. Как же я, блядь, от этого устала. От этого гребаного состояния. Я ненавижу это, ненавижу все это, ведь я не сделала ничего, чтобы заслужить враждебность Алистера.
Сочувствия на его лице нет, но оно мне и не нужно. Борясь со слезами, я произношу:
— Ты можешь не верить в мои чувства к Кольту, но он в них верит. И это все, что меня волнует.
Я стремительно шагаю по коридору и срываю свое пальто с крючка.
— Ты куда собралась?
— Не твое, блядь, дело.
— Тебе нельзя никуда выходить без охраны, Денвер. Ты сама это знаешь.
Я замираю, упершись рукой в стену. Он ненавидит меня, но мертвой я ему не нужна. Он мне не доверяет, но я необходима ему до тех пор, пока от меня есть хоть какая-то польза. Никогда еще чужая забота не была настолько, блядь, эгоистичной.
— Льюис! — зову я, глядя вверх по лестнице. Проходит пара секунд, и появляется мой охранник и друг, вопросительно вскинув брови. — Отвезешь меня кое-куда?
— Дай мне две минуты.
Алистер сверлит меня взглядом, на его челюсти ходит желвак.
— Таф тоже должен поехать с вами.
— Так же, как сегодня вечером Таф заменил Льюиса? — парирую я. Алистер заявил, что Льюис на встрече не нужен, но я-то знаю: он не доверяет нам обоим. — Я сама выбираю себе охрану, и Льюису я доверяю.
— Ну…
— Мне плевать, что ты думаешь, Алистер! — в ярости кричу я, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Я тебе не блядская марионетка!
Думаю, больше всего в Алистере я ненавижу то, с какой откровенной скукой он держится рядом со мной. Я для него ничтожество, досадная помеха, даже не реальная угроза. Вот и сейчас он смотрит на меня так, словно я головоломка, не стоящая разгадывания, номинальный лидер, которого он может просто держать при себе. Даже его злость доходит до определенного пика, а затем остывает. Он меня даже не ненавидит. Я для него — просто кочка на дороге, не более.
— Держись подальше от Винса, — бросает он.
Грудь Кольта вздымается и опускается в ритме, который я смогла бы предугадать с закрытыми глазами. Трубки в его горле и руках все те же, звуки аппаратов не меняются, и сам он не двигается. Я держу его за руку, поглаживая большим пальцем костяшки пальцев и борясь с отчаянным желанием разрыдаться.
Антония, мама Кольта, сидит с другой стороны от него. Она вяжет — это хобби, которому, как она пообещала, она меня научит. Она уже раз десять объясняла мне весь процесс, и я слушаю, потому что знаю: для нее это способ отвлечься. Она потеряла одного сына. И может потерять второго. Если ей хочется, она может говорить со мной хоть обо всех существующих оттенках серого.
Именно Антония рассказала Холли о смерти Уайлдера. Я предлагала побыть рядом, но она захотела сделать это наедине. Перемена, произошедшая с Холли, просто разрывала сердце: ее привычная болтливость сменилась молчанием и широко распахнутыми от испуга глазами. Маленькая девочка, которая на Хэллоуин танцевала у входных дверей и рычала, как панда, теперь замкнулась в себе и почти ничего не ела.
— Он выглядит по-другому.
Антония кивает:
— Я подровняла ему бороду. Знаю, что он ее любит, и вряд ли он обрадовался бы, если бы я побрила его налысо, — ее улыбка кажется хрупкой, пока она сосредотачивает все внимание на вязании. — Тебе нравится его борода?
Антония знает, что я неравнодушна к Кольту. Мое почти постоянное присутствие у его постели выдает это с головой. Но я не вдаюсь в подробности, ведь на моем пальце красуется обручальное кольцо, а чем меньше людей знают, что наш брак с Рейнджером — фикция, тем лучше.
— Да, нравится, — отвечаю я. — Хотя на свадебных фотографиях он гладко выбрит. И он действительно выглядит красавцем, — я улыбаюсь ей, и Антония тихонько смеется.
— Кэлли говорила, что с бородой он кажется сердитым.
Я смеюсь, прижимая тыльную сторону ладони Кольта к своей щеке:
— Он слишком много улыбается, чтобы казаться сердитым.
Антония одобрительно мычит:
— С тобой он часто улыбается?
Мои щеки обдает жаром:
— Мне кажется, да.
Какое-то время мы сидим в тишине, пропитанной горем. Уходя, Антония обнимает меня, а Льюис тактично выходит, чтобы подождать за дверью частной палаты. Оставшись одна, я делаю то, что делаю всегда: осторожно забираюсь на кровать рядом с Кольтом и утыкаюсь носом в его руку.
И я плачу.
Я плачу, обнимая его, безумно по нему скучая. Он больше не пахнет Кольтом. Никакого дорогого одеколона или освежающего геля для душа с ароматом хвои. Только стерильный больничный запах. Холодный. Не его.
Мои слезы мочат больничную подушку, и я запечатлеваю поцелуй на его щеке:
— Я так сильно скучаю по тебе.
Я думаю о наших последних днях вместе — как мы танцевали, смеялись, давали обещания и строили планы.
А теперь он лежит здесь, вот в таком состоянии.
Я кладу ладонь ему на грудь, прямо на татуировку с пустотой там, где находится сердце. Он рассказывал мне, что набил ее после того, как потерял Эми.
«Там просто пустое место, где должно быть мое сердце».
— Ты обязан вернуться, — шепчу я ему, и мои губы дрожат. — Ты обещал мне, что это навсегда.
Мне так отчаянно хочется опустить руки. Сказать Алистеру, что я ухожу. Свернуться здесь калачиком навечно и никогда не отходить от Кольта. Я не хочу воевать. Не хочу править. Хочу быть здесь каждую секунду до того самого момента, пока он не очнется, а потом мы уедем. Заберем Холли и уедем туда, где нас никто не найдет.
Мой телефон вибрирует.
Винс: Не спишь?
Я шмыгаю носом и быстро набираю ответ.
Я: Как всегда. Было приятно увидеть тебя сегодня. Все хорошо восприняли новости о Винченцо.
Я уже знала, что глава Капелли мертв. Он скончался днем ранее, и Винс позвонил мне посреди ночи, сам не свой от горя.
Винс: Жаль, что я не мог держать тебя за руку, когда произносил эти слова.
Я: Мне тоже.
Появляются три точки, затем исчезают. Проходит целая минута, прежде чем он пишет снова.
Винс: Я могу тебя увидеть?
Уже поздно. За полночь. Ехать к нему домой сейчас… это будет выглядеть скверно. Особенно после всего, что наговорил Алистер.
Или, может быть, это как раз идеальное время? Вряд ли кто-то увидит и начнет строить свои домыслы.
Я: А если нас увидят?