Танцовщица для дракона

Глава 25. Пламя на грани

Лейла почти не спала.

Ночь прошла в коротких провалах, где письмо отца то лежало у неё в ладонях, то горело над чашей огня, то превращалось в карту с синими линиями южных источников. Каждый раз она просыпалась с сухим горлом и рукой у запястья.

Метка под рукавом теплилась.

Слабая золотая линия стала тоньше после разговора с Шахрияром, будто спряталась глубже, но теперь жила вместе с пульсом. Стоило Лейле подумать о письме, о Самире, о карте, о лице Шахрияра, когда он дочитал строку «даже падишаху», как под кожей поднимался жар.

Утром Ясмина поставила перед ней восковую табличку.

— Пиши знак двери.

Лейла взяла палочку.

— Зачем?

— Потому что ты всю ночь смотрела на свою дверь так, будто она виновата.

— Она закрыта.

— Зато честно. Двери редко притворяются окнами.

Лейла попыталась вывести знак. Нижняя черта ушла криво, верхняя расползлась, середина получилась похожей на знак воды.

Ясмина наклонилась.

— Поздравляю. Ты написала: «Вода хочет уйти».

Лейла отложила палочку.

— Я не могу думать о буквах.

— Тогда ешь.

— Это сказала бы Рума.

— Рума сказала хуже и ушла за лепёшками.

Рума вошла почти сразу, будто её имя потянуло за подол. На подносе стояли горячие лепёшки, сыр, вода и миска с густой кашей.

— Люди с надеждой едят хуже больных, — буркнула она. — Больные хотя бы знают, что их тошнит.

Лейла посмотрела на миску.

— Я не хочу.

— Я не спрашивала.

Ясмина подвинула кашу ближе.

— Ешь. Потом сможешь страдать увереннее.

Лейла взяла ложку. Вкус оказался ровным, солёным, живым. Это помогло вернуться в комнату: к мраморному полу, запаху корицы, утреннему свету на решётке окна, к Ясмине рядом и Руме, которая проверяла крышку кувшина так, словно вода могла сбежать к Замире.

В дверь постучали.

Ясмина сразу положила ладонь на табличку. Рума взяла поднос двумя руками, готовая ударить первым попавшимся предметом.

— Фарид, — прозвучало из коридора.

— Утро стало хуже, — сказала Рума и открыла.

Фарид вошёл без обычной сухой усмешки. Это было плохим знаком.

— Падишах ждёт Лейлу Сайран в малой комнате печатей.

Лейла поднялась.

— Самир?

— Да.

Ясмина побледнела.

— Сейчас?

— Через четверть часа. Халима уже там. Ты будешь за решёткой. Без голоса. Без движения. Если выдашь себя, я выведу.

— Вы повторяете слова падишаха?

— Халимы. Падишах сказал короче.

Рума поставила поднос на стол.

— Сначала доест.

— Времени мало.

— У живой девушки времени всегда больше, чем у голодной.

Фарид посмотрел на Лейлу, потом на миску.

— Три ложки.

Рума кивнула.

— Уже лучше.

Лейла съела пять, потому что спорить с двумя людьми сразу было бессмысленно.

Халима ждала у бокового входа в комнату печатей. На ней было тёмное платье, ключи висели у пояса, лицо стало таким сухим, что рядом с ней даже камень казался мягче.

— Помни: ты слушаешь, — сказала она.

— Я помню.

— Нет. Ты надеешься. Это мешает памяти.

Лейла сжала пальцы.

— Я буду молчать.

— Если Самир скажет имя твоего отца, ты тоже молчишь. Если назовёт рану, место, знак, детскую историю, ты молчишь. Если он лжёт, ты молчишь. Если говорит правду, молчишь сильнее.

— Хатун.

— Я не мучаю тебя. Я удерживаю.

Лейла кивнула.

Их провели за резную каменную решётку. С другой стороны висела плотная ткань. Сквозь узоры можно было видеть часть комнаты: стол, край ковра, чашу с водой, руку Джамаля на рукояти меча. Шахрияр стоял у окна. Белый халат, золотая вышивка у ворота, волосы убраны низко. На лице спокойствие падишаха. Лейла уже знала цену этому спокойствию.

Фарид впустил Самира.

Пенсарский посол вошёл мягко, как человек, который заранее рассчитал звук своих шагов. На нём был серо-синий халат, тонкий пояс, перстень с печатью Пенсары. Он поклонился Шахрияру, затем Джамалю, будто тот был не просто воином, а частью стены, которую нужно уважать.

— Мой повелитель.

— Посол.

Шахрияр сел. Самир остался стоять, пока ему не указали на место. Он сел ровно, не касаясь спинки.

Лейла вцепилась пальцами в складку платья. Халима рядом даже не повернула головы, но её рука легла на запястье Лейлы. Тяжёлая. Предупреждающая.

Шахрияр положил на стол футляр с письмом.

— Это пришло через вашу служанку.

Самир посмотрел на футляр.

— Я передал то, что получил от человека у южной заставы.

— Имя.

— Мустафа ибн Халид. Проводник из старого русла.

Джамаль коротко сказал:

— У нас уже есть Мустафа. Он не передавал писем.

Самир не дрогнул.

— Значит, письмо пришло через того, кто назвался его именем.

— Удобно, — сказал Шахрияр.

— Дворец редко оставляет удобство живым, мой повелитель.

Лейла закрыла глаза на один вдох. Голос Самира оставался мягким, но каждое слово ложилось так, чтобы рядом с ним возникал Намир.

Шахрияр открыл футляр и вынул письмо.

— Вы читали?

— Нет.

— Знали содержание?

— Знал, что оно от Намира Сайрана к дочери.

— И всё?

Самир чуть наклонил голову.

— Человек, который принёс его, сказал, что Намир жив, ранен и удерживается людьми в серых платках.

Лейла почувствовала, как Халима сильнее сжала её запястье.

— Где? — спросил Джамаль.

— У старого русла, потом его увели к юго-восточным соляным дорогам.

Джамаль посмотрел на Шахрияра.

Лейла уловила это движение.

Шахрияр тоже.

— Мы не называли вам соляные дороги, — сказал он.

Самир сделал паузу ровно на один миг.

— Пенсара ведёт поиск своими путями.

— Через кого?

— Через людей, которым ещё можно платить.

— И которые приносят письма о карте источников? — спросил Шахрияр.

Самир изменился лицом впервые. Не сильно. Только взгляд стал внимательнее.

— В письме была карта?

— В письме была просьба узнать о карте.

— Тогда я понимаю вашу тревогу.

— Нет, — спокойно сказал Шахрияр. — Вы понимаете, что письмо стало опасным, и сейчас решаете, какую часть не знали заранее.

Самир опустил взгляд на свои руки.

— Я не враг Лейлы.

За решёткой Лейла перестала дышать.

— Её имя прозвучало быстро, — сказал Джамаль.

— Я знаю её род.

— Вы знаете, что ей больно.

Самир поднял глаза.

— Да. Потому говорю осторожно.