Танцовщица для дракона

Глава 24. Письмо отца

Золотая линия на запястье не исчезла к утру.

Она стала тоньше, словно спряталась глубже под кожу, но осталась. Самман пришёл на рассвете, долго щурился, ворчал, просил лампу ближе, потом дальше, потом велел Лейле вытянуть руку к окну.

Халима стояла рядом с таким лицом, будто уже мысленно запирала половину дворца.

— Ну? — спросила она.

Самман выпрямился и закрыл ящик.

— Жива.

— Это мы видим.

— Знак слабый. Драконья кровь откликнулась, но полного закрепления нет.

Лейла сидела у окна, сжав пальцы в кулак.

— Он может исчезнуть?

— Может. Может остаться. Может стать ярче после следующего сильного всплеска.

Ясмина, стоявшая у ширмы, осторожно спросила:

— Что считается всплеском?

Самман посмотрел на неё поверх очков.

— В этом дворце почти всё.

Рума, принесшая воду, тихо фыркнула.

Халима сказала:

— Рукав закрывать. Хаммам только в малой купальне. Платье с длинным рукавом. Никаких танцев перед толпой, пока я не решу, как это скрыть.

Лейла подняла взгляд.

— Танцы тоже опасны?

— После праздника опасным стало даже твоё дыхание у колонны.

— Я дышу давно.

— Раньше падишах не смотрел на это при послах.

Ясмина прикрыла рот ладонью. Рума толкнула её локтем, но сама улыбнулась краем губ.

Лейла опустила рукав. Ткань скользнула по метке, и под кожей прошёл мягкий жар. Неприятным он не был. Именно это пугало сильнее.

Шахрияр утром не пришёл. Он прислал через Фарида короткую записку: «Совет. После полудня пришлю весть о проводнике». Под словами стоял знак драконьей печати.

Лейла читала эту строчку несколько раз.

Совет означал Рашида. Рашид означал Пенсару, воду, наследника, Замиру и любые слова, которые могли превратиться в цепь.

— Не прожигай бумагу глазами, — сказала Ясмина. — Она не виновата, что написана коротко.

— Он обещал сведения о проводнике.

— Пришлёт.

— Ты уверена?

— После ночи с покрывалом и метки на руке? Да. Он будет ходить вокруг своих обещаний как дракон вокруг яйца.

Рума поставила перед Лейлой чашу с кашей.

— Ешь. Люди с пустым желудком легче верят послам.

Лейла подняла на неё глаза.

— Почему ты сказала про послов?

Рума пожала плечом.

— Потому что у южной кухни утром крутилась служанка из дома посольских гостей. Расспрашивала, какая девушка из гарема любит гранаты и умеет читать. Слишком узкий интерес для пустой головы.

Халима сразу повернулась к Фариду, который вошёл как раз на последних словах.

— Найди.

— Уже нашли, — сказал он. — Служанка из пенсарского двора. Имя Тамира. Говорит, искала человека, который сможет передать ткань с вышивкой для Лейлы Сайран.

У Лейлы похолодели пальцы.

— От кого?

Фарид посмотрел на неё.

— От посла Самира.

Халима тихо произнесла:

— Вот и пришёл всплеск.

Фарид достал из рукава маленький свёрток ткани. Не передал Лейле. Положил на стол перед Халимой.

— Я вскрыл снаружи, не трогая внутренний шов. Внутри есть тонкая бумага. Печати нет. Запаха яда нет. Серебро чистое. Чернила свежие.

— Самир знает, что ты перехватил?

— Его служанка думает, что свёрток потеряла у прачечной.

Халима посмотрела на Лейлу.

— Ты хочешь увидеть?

Вопрос был честным. Это насторожило.

— Да.

— Перед этим запомни: если там ловушка, она рассчитана именно на то, что ты хочешь увидеть.

— Я знаю.

— Знать мало.

— Всё равно хочу.

Халима взяла тонкий нож, распорола шов и вытащила сложенный лист. Бумага была дешёвая, шероховатая, с серым волокном. Такой писали в дороге, когда нормального пергамента не было. На внешней стороне стояло имя.

Лейла.

Без титула. Без «хатун». Без придворной осторожности.

У Лейлы перехватило горло.

Она узнала почерк.

Не целиком. Память за годы рабства и страха могла обмануть. Но изгиб первой буквы, короткий хвост в конце имени, наклон строки вниз. Отец писал так, когда торопился и пытался экономить место.

— Дай мне, — сказала она.

Халима подала лист.

Лейла развернула.

«Лейла, если это письмо дойдёт, значит, милость Всевышнего ещё держит мою руку.

Я жив, но долго писать не могу. Люди, что увели нас из каравана, сменили лагерь дважды. Среди них есть те, кто говорит на языке Аз-Захаба и служит не Пенсаре. Я видел знак старой водной печати на кожаном футляре. Они ищут карту источников. Говорят, полная копия есть только у золотого дракона.

Дочь, если ты во дворце и если падишах приблизил тебя, узнай, где хранят карту южных вод. Не бери её. Не кради. Мне нужен только знак хранилища или имя хранителя. Тогда я пойму, кому здесь верить и как выбраться.

Никому не показывай это письмо, пока не узнаешь. Даже падишаху. Его двор полон чужих рук.

Я помню, как ты считала голубей на крыше. Считай двери. Считай тех, кто говорит слишком мягко.

Твой отец, Намир Сайран».

Лейла дочитала и перестала слышать комнату.

Отец жив.

Слова стояли перед глазами так ясно, что всё остальное распалось. Его рука. Его буквы. Голуби на крыше. Только он мог помнить это так. В Пенсаре она действительно считала голубей на крыше писцового дома, потому что отец учил её складывать числа через птиц: две улетели, три сели, сколько осталось.

Она прижала лист к груди.

— Лейла, — сказала Халима.

Голос пришёл издалека.

— Это его почерк.

— Ты уверена?

— Почти.

— Почти во дворце стоит дорого.

Фарид стоял у двери, не двигаясь. Ясмина смотрела на Лейлу так, будто боялась дышать. Рума молчала впервые за всё утро.

Халима протянула руку.

— Дай письмо.

Лейла подняла глаза.

— Нет.

Комната сразу стала теснее.

— Дай письмо, — повторила Халима. — Его должен увидеть падишах.

Лейла сжала бумагу.

— Там написано не показывать ему.

— Именно поэтому он должен увидеть.

— Отец пишет, что его двор полон чужих рук.

— Он прав. Но если письмо настоящее, падишах должен знать, что враги ищут карту. Если письмо ложное, тем более.

Лейла посмотрела на строку: «Даже падишаху».

Шахрияр вчера рассказал ей об Азизе. О карте источников. О женщине, которой дал печать. О письме, которое пришло слишком поздно. И теперь в её руках лежал лист с просьбой узнать про карту.

Так выглядела ловушка, сделанная из её сердца.

— Я не могу отдать сразу.

Фарид тихо сказал:

— Лейла.