Танцовщица для дракона

Глава 3. Золотая кровь падишаха

Шахрияр ибн Раим аль-Захаби въехал в Аль-Касир на закате, когда город уже зажигал лампы.

Пыль похода лежала на его волосах, на плечах, на складках белой ткани. Под копытами коня глухо стучал камень. Вдоль дороги стояли стражники, ремесленники, торговцы, женщины с детьми, старики в выцветших чалмах. Люди склоняли головы, прижимали ладони к груди, шептали благословения. Над площадью пахло жареным мясом, дымом, горячим хлебом, конским потом и водой из городских фонтанов.

Шахрияр смотрел поверх толпы.

Его лицо оставалось спокойным. После семи дней в пустыне кожа на скулах потемнела от солнца, тонкие шрамы на лбу и щеке налились красным, губы растрескались от ветра. Длинные волосы цвета светлого золота спутались под дорожным платком. На груди, у ключиц, под разрезом одежды, тускло мерцала драконья чешуя.

Город радовался возвращению падишаха.

Внутри Шахрияра дракон метался.

Он чувствовал его под рёбрами, в крови, в каждом вдохе. Древнее существо просило простора, высоты, охоты, живого огня. После битвы у соляных озёр дракон стал ближе к коже. Ночью, когда мятежный эмир Салих бросил против войска наёмников и песчаных магов, Шахрияр сорвал с себя человеческий облик прямо над полем. Он помнил вкус дыма, хруст копий под когтями, крики лошадей, бело-золотое пламя, которое прошло по вражескому ряду и оставило на песке стеклянную корку.

С тех пор чешуя уходила медленно. Иногда пластинки проступали сами: на плечах, на груди, на предплечьях. При людях это считалось знаком силы. В одиночестве это было знаком голода.

Рядом ехал амир Джамаль, командующий золотой стражей. Его тёмный конь шёл вровень с падишахским. Джамаль держался прямо, хотя правая рука была перевязана от локтя до запястья. На лице у него застыла привычная суровость человека, который привык спать в седле и просыпаться от звука вынутого клинка.

— Народ доволен, — сказал он негромко.

Шахрияр перевёл взгляд на мальчика у края дороги. Тот держал в руках связку жёлтых цветов и смотрел на падишаха с открытым ртом. Женщина рядом с ним опустила голову так низко, что покрывало почти коснулось пыли.

— Народ доволен, когда стены стоят, рынки открыты, вода течёт, а мятежник висит на воротах своей крепости.

— Салих ещё жив.

— До рассвета.

Джамаль принял это без вопроса. Он знал цену таким решениям. Живой эмир мог стать знамением для нового мятежа. Мёртвый эмир становился строкой в летописи.

У верхних ворот Золотого Серая их встретили трубы. Звук ударил в камень и ушёл к куполам. Стража в белых одеждах разом опустилась на одно колено. Золотой знак дракона на воротах поймал закатный луч и вспыхнул так ярко, что толпа за спиной ахнула.

Шахрияр спешился без помощи. Конь фыркнул, мотнул головой, сбросив с гривы пыль. Один из конюших подбежал, взял повод и тут же отступил.

На ступенях уже ждали придворные.

Великий визирь Рашид аль-Бакри стоял впереди. Высокий, сухой, в тёмном халате с тонкой золотой вышивкой, он держал руки сложенными у пояса. Его борода была подстрижена безупречно, на пальце поблёскивал перстень с печатью. Рашид умел выглядеть так, словно вся власть мира была тяжёлым грузом, который он несёт ради чужого блага.

Шахрияр ценил умных людей.

Рашиду он доверял меньше, чем своему клинку, зато больше, чем большинству родственников.

— Свет моего повелителя вернулся к Аль-Касиру, — произнёс визирь и поклонился. — Да будет долгим ваш век, владыка песков.

— Мятеж у соляных озёр закончен, — сказал Шахрияр. — К утру подготовишь указы. Земли Салиха переходят в казну. Его старший сын отправится заложником ко двору. Младшие получат содержание под надзором Джамаля.

Рашид поднял глаза.

— Род Салиха будет роптать.

— Ропот слышен только тем, кто склоняется слишком низко.

На губах визиря появилась тонкая улыбка.

— Как прикажете, мой падишах.

За Рашидом стояли придворные лекари, хранитель печатей, начальник казны, несколько эмиров и двое евнухов из внутренней службы. Женщин у ворот не было. Халима-хатун знала правила и никогда не выводила гарем туда, где пахло дорогой и кровью.

Шахрияр поднялся по ступеням. С каждым шагом дворец принимал его обратно: прохлада мрамора, запах розовой воды, шорох стражи, далёкий плеск фонтанов. Золотой Серай стоял над городом как продолжение скалы. Белые стены, синие купола, арки, сады, скрытые дворы, залы совета, гаремный квартал, подземные хранилища. В этих стенах родился его отец, умерла мать, пролилась кровь первого заговора, сгорело имя Азизы.

Шахрияр остановился в главном дворе и поднял лицо к ветру.

На верхних террасах пели птицы.

Дракон внутри повернул голову.

Не сейчас, приказал ему Шахрияр.

Ответом стал жар под кожей. Чешуя на груди вспыхнула и погасла.

Рашид заметил. Конечно, заметил. Визирь видел всё, что могло стать доводом на совете или оружием в разговоре.

— Лекари готовы, повелитель, — сказал он. — После обращения в бою кровь требует покоя.

— Кровь требует, чтобы мне перестали объяснять её желания.

Рашид склонил голову.

— Разумеется.

Джамаль кашлянул в кулак, скрывая усмешку.

Шахрияр направился в малый зал омовений. За ним двинулись двое слуг, лекарь и Джамаль. Остальных Рашид остановил жестом. Внутренние двери закрылись, оставив за собой шум двора.

В зале было прохладно. В центре стояла каменная чаша с проточной водой. Из стен тянуло сыростью подземного источника. Слуги молча сняли с Шахрияра дорожный плащ, пояс с клинком, запылённую рубаху. Когда ткань соскользнула с плеч, один из молодых слуг поспешно отвёл взгляд.

Золотая чешуя покрывала левое плечо, часть груди, предплечье и бок. Пластины лежали поверх кожи плотными рядами, местами под ними темнели следы свежих ударов. У ключицы виднелась тонкая трещина, откуда сочилась кровь с золотым отблеском.

Лекарь Самман подошёл с чашей настоя.

— Повелитель, нужно промыть рану. Чешуя вошла под кожу неровно.

— Делай.

Самман работал осторожно. Его пальцы дрожали только в начале, потом стали твёрже. Он служил ещё отцу Шахрияра и знал, как выглядит драконья кровь. Вода в чаше окрасилась золотистыми разводами.

Джамаль стоял у стены.

— Салих кричал о проклятии, когда вы сожгли его башню.

— Он кричал о многом.

— Люди любят повторять предсмертные слова.

— Пусть повторяют. Башня сгорела лучше его речей.

Джамаль усмехнулся.

— Вы сегодня в добром расположении.