Танцовщица для дракона

— Для союза южных наместников. Они хотели отделить три провинции и оставить Аль-Касир без воды в сезон жары.

Лейла посмотрела на линии карты. Тонкие синие знаки казались безобидными, пока за ними не возникали города, дети, колодцы и сухие чаши.

— Как ты узнал?

Шахрияр взял письмо Азизы.

— Она писала брату. Письмо перехватили после того, как карту уже вынесли из дворца.

— Кто вынес?

— Её служанка.

— Служанка знала, что несёт?

— Говорила, что нет. Карту спрятали в подкладке зимнего покрывала. Служанку держали долгом её семьи.

Лейла сразу вспомнила Мейсу и брата в долговом доме. Гранатовый шербет. Коробку с тайным карманом.

— Знакомый способ.

— Поэтому я сразу понял, как работала подстава против Наргис.

— Ты думал об Азизе.

— Думаю каждый раз, когда вижу письмо без ясного источника, скрытый карман, чужую печать или карту рядом с женщиной, которой доверяю.

Последние слова были сказаны прямо.

Лейла почувствовала, как внутри стало холоднее.

— Поэтому ты привёл меня сюда?

— Поэтому хотел рассказать до того, как прошлое начнёт говорить вместо меня.

Она посмотрела на него. После ночи рядом он мог выбрать нежность, подарок, новый поцелуй. Вместо этого привёл её в архив и положил между ними старое предательство.

Это тоже было доверием.

Тяжёлым. Острым. Честным.

— Что стало с Азизой? — спросила Лейла.

— Её судили.

— Казнили?

— Брата и людей наместника казнили. Азизу лишили имени, титула и отправили в северный монастырь.

— Почему оставил жить?

Шахрияр медленно сложил письмо.

— Она была беременна.

Лейла замерла.

— От тебя?

— Да.

В архиве стало тихо. Огонь лампы дрогнул, тень от карты легла на его руку.

— Ребёнок?

— Родился мёртвым. Азиза умерла через три дня от горячки.

Лейла не знала, что сказать. Любое утешение выглядело бы пустым. Любой вопрос мог стать слишком близким.

Шахрияр сидел неподвижно. Только пальцы на письме сжались сильнее.

— Ты видел её перед смертью?

— Нет.

— Почему?

— Она просила. Я отказался.

В голосе ничего не дрогнуло, но золотая чешуя на запястье погасла.

Лейла смотрела на его руки. Сильные, спокойные, способные сломать клинок и удержать её во сне. Сейчас одна ладонь лежала на письме женщины, которой он доверял и которую отказался увидеть перед смертью.

— Жалеешь?

— Да.

Ответ пришёл сразу.

— О чём?

— Что дал ей доступ. Что поздно заметил. Что не пришёл. Что после неё начал видеть предательство там, где люди просто боялись.

Лейла почувствовала, как слова касаются её самой. Обморок. Самир. Надежда на отца. Каждая недосказанность, которую он пытался открыть силой вопросов.

— Ты думаешь, я тоже могу взять карту?

— Я думаю, что против тебя могут использовать карту.

— А ты поверишь?

Он посмотрел на неё прямо.

— Хочу верить, что проверю раньше, чем вынесу приговор.

— Хочешь?

— Обещание звучало бы красивее. Правда в том, что страх иногда идёт быстрее разума.

Лейла опустила взгляд на синие линии.

— Значит, ты привёз меня в пустыню, показал дракона, остался у меня ночью и всё равно допускаешь, что однажды можешь мне не поверить.

— Да.

Честность больно вошла под рёбра.

Шахрияр поднялся и подошёл к другой стороне стола.

— Лейла.

— Я слышу.

— Ты хотела правды.

— Хотела.

— Она редко успокаивает.

— Зато даёт понять, где стоишь.

— И где ты стоишь?

Лейла посмотрела на письмо Азизы.

— Рядом с мужчиной, который умеет ждать моего согласия и боится моих тайн сильнее врагов у ворот.

Он принял слова молча.

— А ты? — спросил Шахрияр. — Где стою я?

Она могла ответить сразу. Под моей защитой. Между мной и Самиром. Рядом с дверью. У моего ложа.

Вместо этого сказала:

— Ближе, чем я собиралась позволить.

В его глазах вспыхнуло золото. Мягко, без ярости.

Он обошёл стол. Остановился рядом. Пальцы коснулись её подбородка, подняли лицо.

— Тогда скажи, что скрываешь.

Сердце ударило сильнее.

Вот он, момент, к которому вёл весь разговор.

Лейла думала о Самире. О слухе про письмо. О застёжке отца. О том, как сильно хотела увидеть посла и услышать каждую подробность. Думала о надежде, которую прятала, потому что боялась стать управляемой. Думала о том, что пока у неё нет настоящего письма, только чужие слова.

— Я надеюсь, что отец жив.

— Это я знаю.

— Хочу встретиться с Самиром, если он принесёт доказательства.

— Это тоже.

— Боюсь, что пойду за его словами дальше, чем разумно.

Шахрияр смотрел внимательно.

— И ещё?

Она почти сказала.

Почти рассказала, что слух о письме от Намира уже ходит в гареме. Что одна часть её каждый час ждёт записку. Что она мысленно придумала десятки способов встретиться с Самиром, не спрашивая разрешения. Что тайник в хаммаме теперь кажется возможным местом для передачи.

Но письмо не существовало.

Пока.

Назвать выдуманный путь вслух значило дать ему форму. И дать Шахрияру ещё одну причину запереть двери.

— Я не знаю, — сказала Лейла.

Его пальцы замерли у её подбородка.

— Это неправда.

— Это всё, что могу сказать сейчас.

Он отпустил её.

Тепло исчезло сразу.

— После того, что я рассказал?

В голосе не было гнева. Разочарование прозвучало хуже.

— Твоя правда принадлежит тебе. Моя тоже.

— Я положил перед тобой имя женщины, ребёнка и собственную ошибку.

— Потому что решил сам.

— Да.

— Тогда дай мне сделать так же.

Шахрияр отошёл к карте. Его плечи стали жёстче.

— Тайны имеют цену.

— Знаю.

— Азиза тоже просила время.

Лейла поднялась.

— Я не Азиза.

— Ты уже говорила.

— Тогда услышь.

Он резко повернулся.

— Я слышу каждое слово. Именно поэтому замечаю места, где их не хватает.

Лейла сжала пальцы. Обида поднялась быстро.

— Я пришла сюда по приглашению. Слушала про женщину, которую ты любил. Про ребёнка. Про карту. И теперь должна отдать тебе всё, потому что ты решил рассказать?

— Я не требовал всё.

— Ты спросил о тайне в ту секунду, когда я стала мягче.

Он замолчал.

Попала точно.

Лейла увидела это по взгляду, по тому, как рука легла на край стола.

— Возможно, — сказал он.