Танцовщица для дракона

Халима посмотрела на Лейлу уже другим взглядом.

— Ты сказала это в зале?

— Да.

— При Рашиде?

— Да.

— При Самире?

— Да.

Фарид у двери тихо произнёс:

— В зале стало интересно.

Халима даже не сделала ему замечания.

— Это был сильный ход. И дорогой.

— Чем заплачу?

— Пенсара услышит, что ты уже говоришь словами Аз-Захаба. Гарем услышит, что ты прикрылась именем падишаха. Рашид услышит, что тебя сложнее толкнуть к послу. Самир услышит вызов. Шахрияр услышит доверие.

Лейла опустила взгляд на свои пальцы.

Доверие. Слово оказалось слишком большим. Она сказала то, что было нужно в зале. И всё же, когда произносила, внутри не было отвращения. Это пугало сильнее Самира.

— Я сказала факт.

— Во дворце факты редко ходят без украшений, — ответила Халима.

К вечеру новость уже добралась до гарема.

Сначала пришла Наргис, формально принести новую табличку с буквами. На деле она принесла глаза, полные вопросов, и дрожащие руки.

— Говорят, посол знал твоего отца.

— Он знал имя моего отца.

— Это же хорошо?

Лейла посмотрела на неё мягче.

— Возможно.

Наргис опустила голос.

— Замира сказала, что Пенсара теперь точно потребует тебя обратно.

Ясмина, стоявшая у полки, резко обернулась.

— Замира уже успела решить за целое королевство?

Наргис покраснела.

— Она сказала не так. Почти так.

— Значит, сказала хуже.

Лейла жестом остановила Ясмину.

— Наргис, что ещё она сказала?

Девушка замялась.

— Что падишаху будет трудно держать рядом женщину, которую чужой посол может назвать своей подданной.

— Она говорила это при Саиде?

— Да.

— Что сказала Саида?

— Что Замира сама годами пытается стать чьей-нибудь необходимостью и потому плохо переносит чужие шансы.

Ясмина довольно улыбнулась.

— Саиду надо чаще приглашать к завтраку.

Наргис села на край подушки.

— Замира разозлилась. Тихо. У неё даже серьга перестала качаться.

Лейла представила эту сцену. Замира с вишнёвой улыбкой, Саида с прямым ударом, Наргис между ними, как тонкая ветка на ветру.

— Спасибо, что сказала.

— Я сказала только тебе. Халима велела мне говорить через неё, но я… — Наргис запнулась. — Я испугалась, что к утру слова станут другими.

— Правильно испугалась, — сказала Ясмина. — Но теперь иди к Халиме сама и повтори. Так тебе меньше достанется.

Наргис побледнела.

— Думаешь?

— Уверена. Если Халима узнает от нас, что ты пришла тайком, она посмотрит так, что ты сама себя высечешь.

Лейла кивнула.

— Иди. Скажи, что хотела исправить вчерашнюю ошибку с голубыми плитами.

— Она поверит?

— Если скажешь коротко.

Наргис ушла почти бегом.

Ясмина закрыла дверь.

— Она долго не протянет без поводыря.

— У неё есть Саида.

— Саида может и поводырём, и ударом по голове.

— Иногда это полезно.

На закате пришёл Фарид.

В руках он держал маленький свёрток, запечатанный золотым воском. За ним стоял один из людей Джамаля.

— От падишаха.

Ясмина сразу вытянула шею.

— Книга?

— Нет.

Фарид положил свёрток на стол.

Лейла раскрыла ткань.

Внутри лежала отцовская застёжка.

Очищенная, но всё ещё потемневшая в углублениях. Рядом маленькая полоска бумаги. Почерк Шахрияра был чётким, резким, без лишнего украшения.

«Это твоё до конца расследования. Потом решишь, где ей быть».

Лейла долго смотрела на серебро.

Ясмина молчала. Даже она.

Фарид сделал вид, что изучает занавесь.

— Падишах также велел передать: сведения Самира будут проверены до третьей печати. Джамаль займётся людьми с южной дороги. Харуна допросят снова.

— Он поверил Самиру? — спросила Лейла.

— Падишах верит доказательствам. Людям он даёт время подтвердить или испортить свои слова.

— А мне?

Фарид посмотрел на неё прямо.

— Вам он вернул вещь отца.

Ответ был точнее любого утешения.

Когда Фарид ушёл, Лейла взяла застёжку в ладонь. Серебро было прохладным. Под пальцами чувствовалась виноградная лоза, крошечный лист, место старого ремонта. Отец держал её так же. С тем же раздражением на штифт. С той же привычкой гладить край, когда думал.

В груди стало тесно.

Ясмина подошла и села рядом.

— Плачь, если надо.

Лейла покачала головой.

— Потом.

— Потом во дворце всегда кто-нибудь приходит.

— Тогда ночью.

— Ночью тоже приходят.

Лейла всё же улыбнулась, совсем слабо.

— Значит, сейчас.

Слёзы пришли тихо. Без всхлипов. Она сидела у стола с отцовской застёжкой в ладони, а Ясмина смотрела в сторону и делала вид, что поправляет книги.

За окном восточное крыло погружалось в вечер. Гарем переваривал новую пищу для сплетен: посол из Пенсары узнал Лейлу, её отец мог быть жив, падишах вернул ей семейную вещь, Замира уже строила новый ход.

Лейла вытерла лицо краем платка.

— Ясмина.

— Да?

— Завтра начнём учить буквы раньше завтрака.

— Почему?

— Если отец жив, я должна уметь читать каждое слово, которое приведёт к нему.

— А если Самир врёт?

Лейла закрыла застёжку в маленькую деревянную шкатулку.

— Тогда я должна уметь читать каждое слово, которым он попытается меня купить.

В коридоре стража сменила пост. Металл тихо звякнул о металл.

Лейла положила шкатулку под подушку и впервые за день позволила себе подумать о Шахрияре. Он мог оставить застёжку в зале печатей. Мог передать через Халиму сухую запись. Мог использовать её боль для вопросов. Вместо этого вернул вещь отца и дал ей право самой решить, где ей быть после расследования.

Это тоже был ключ.

Пока не от двери.

От чего-то внутри, что она ещё боялась называть доверием.