Танцовщица для дракона

Лейла посмотрела на письмена. Это был язык Аз-Захаба, но буквы отличались от торгового письма, которое отец показывал ей в Пенсаре. Некоторые знаки она узнала: вода, путь, налог, печать. Остальное ускользало.

— Я могу разобрать часть.

— Читай то, что можешь.

— «Путь… южный… вода у третьего колодца… налог… печать…» Дальше не уверена.

— «Налог с каравана будет взят у третьего колодца после проверки печати».

— Я угадала половину.

— Ты не угадала. Ты прочла корни слов и собрала смысл.

— Отец учил смотреть на повторяющиеся знаки.

— Писец Намир был хорошим учителем.

Лейла провела пальцем по краю таблички.

— Он не любил, когда я ленюсь. Говорил, что неграмотная дочь писца звучит как дырявый кувшин у водоноса.

— Жёстко.

— Зато я быстро выучила буквы.

Шахрияр положил перед ней другую табличку.

— А считать?

— Лучше, чем танцевать, если спросить отца. Хуже, если спросить мать.

— Проверим.

Он назвал несколько чисел: стоимость ткани, пошлина, число верблюдов, доля казны. Лейла считала в уме, медленно только в последнем примере. Ответ дала верный. Шахрияр слушал без похвалы, зато его внимание менялось. Оно становилось спокойнее, глубже, как у человека, который нашёл новый инструмент и проверяет остроту.

— Сафия знала?

— Что я считаю?

— И читаешь.

— Думаю, подозревала. Ей было важнее, как я двигаюсь.

— Сафия видит монеты раньше букв.

— Многие так делают.

— Ты нет?

Лейла посмотрела на карты рядом с ним.

— Монеты говорят, сколько человек стоит сейчас. Буквы могут объяснить, почему он стоит столько и кто заработает завтра.

Шахрияр откинулся на спинку кресла.

— Тебе девятнадцать.

— Мне об этом часто напоминают.

— Потому что иногда ты говоришь, как старый казначей.

— Я видела старых казначеев. Они дышат так, будто каждый чужой вдох стоит медяк.

Он рассмеялся коротко, без прежней осторожности.

— Тебе нужен учитель языка.

— Зачем?

— Чтобы ты понимала, что вокруг тебя говорят.

— Это может кому-то не понравиться.

— Уже нравится не всем.

— Тогда вы хотите усложнить Халиме жизнь.

— Халима справится. Я дам тебе учителя из дворцовых писцов.

Лейла коснулась таблички.

— Можно лучше книги?

— Книги вместо учителя?

— Книги не обижаются, если я читаю медленно. И не пересказывают гарему, где ошиблась.

— Хочешь учиться сама?

— С Ясминой. Она тоже знает буквы?

— Сомневаюсь.

— Тогда буду учить её.

Шахрияр посмотрел на неё с новым интересом.

— Сначала просишь служанку оставить, теперь хочешь учить её читать.

— Она стоит у моих дверей. Мне полезно, чтобы рядом был человек, который понимает записки без чужих глаз.

— Ты всё превращаешь в пользу.

— Во дворце бесполезные желания быстро становятся чужой слабостью.

Он взял со стола тонкую книгу в кожаной обложке.

— Начнёшь с этого. Детские сказания о первых оазисах. Язык простой, слова повторяются. На полях есть старые пометки.

Лейла приняла книгу двумя руками. Обложка была тёплой, потёртой по углам. От неё пахло пылью, кожей и временем. В груди неожиданно защипало. После клетки, купальни, подносов, чужих рук и ядовитого масла простая книга оказалась почти свободой.

— Спасибо.

— Вот это благодарность настоящая.

Она подняла взгляд.

— Остальные были хуже?

— Остальные были осторожные.

— Осторожность не всегда ложь.

— Знаю.

Между ними повисло молчание. Уже не острое. В нём звучали страницы, карты, тихий шум фонтана за окном. Шахрияр взял табличку и показал один знак.

— Это «клятва». Путают с «долгом». Разница в хвосте буквы.

— Клятву от долга отличает хвост?

— На письме да. В жизни сложнее.

— В жизни клятва звучит красивее, а долг приходит за платой.

— Тебя точно учил писец?

— Ещё мать. Танцовщицы тоже знают цену обещаниям.

Он показал следующий знак.

— «Вода».

— Этот я знаю.

— Почему?

— У ворот Аль-Касира было слово. «Золото», «вода», «клятва». Я успела прочесть часть надписи, когда нас везли.

— Ты читала надпись в клетке?

— Больше делать было нечего.

Шахрияр опустил палочку.

— Другие плакали.

— Я тоже.

— Я не видел.

— Вы не были там.

Он принял ответ без раздражения.

— Харуна нашли.

Лейла замерла.

— Где?

— В нижнем квартале. Пришёл за выплатой к людям Сафии. Джамаль взял его тихо.

— Он жив?

— Пока.

Она не знала, что почувствовала первой. Облегчение. Злость. Страх, что Харун расскажет что-то, чего она сама ещё не знает. Его лицо с красным платком всплыло в памяти так ясно, будто он стоял за дверью.

— Вы будете допрашивать его?

— Уже начали.

— Он скажет, кто напал на караван?

— Если знает.

— А если не знает?

— Скажет, кому продал добычу, где взял людей, кто заплатил за дорогу. Такие люди редко помнят правду из уважения, зато хорошо помнят страх.

Лейла сжала книгу.

— Я хочу его увидеть.

Шахрияр сразу стал жёстче.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты ещё слаба.

— Я не упаду от вида Харуна.

— Я сказал нет.

Живой диалог сломался о власть. Лейла почувствовала, как в ней поднимается горячая обида.

— Он вёз меня в клетке. Сорвал с моей жизни всё, что мог продать. Я имею право знать, что он скажет.

— Право тебе дам я.

Она встала.

Поступок вышел быстрее мысли. Книга осталась в руке. Шахрияр поднялся следом. Между ними сразу стало тесно.

— Тогда это не право.

Его глаза потемнели.

— Сядь, Лейла.

— Я постою.

— Ты испытываешь моё терпение.

— Нет. Я показываю, где мне больно.

Эти слова остановили его лучше поклона. Он смотрел на неё, и золото в его глазах уходило глубже, под тёмную зелень.

— Увидишь его, когда Джамаль закончит первый допрос. Не раньше.

Лейла выдохнула.

— Сегодня?

— Нет.

— Завтра?

— Если Самман скажет, что ты не свалишься в подземелье.

— Я могу попросить Саммана сказать нужное.

— Он скажет тебе выпить настой и выйти из его комнаты.

Лейла впервые за всё утро улыбнулась почти по-настоящему.

— Похоже на него.

Напряжение между ними ослабло. Шахрияр забрал у неё книгу, положил на стол и взял другую, меньше размером.