Танцовщица для дракона

— Тогда просьба только украсила бы клетку.

Его взгляд стал тяжелей.

— Ты называешь мои покои клеткой?

— Я называю клеткой место, откуда нельзя уйти по своей воле.

Шахрияр вернулся к ложу. Теперь он стоял совсем близко, выше, сильнее, с золотым светом в глазах.

— Осторожнее.

— Вы уже говорили это ночью.

— И ты услышала плохо.

— Я услышала. Просто у меня мало безопасных ответов.

Он склонился, упёрся ладонью в край ложа рядом с её рукой. Чешуя на костяшках вспыхнула. Лейла не отодвинулась. Сердце вздрогнуло, но тело осталось на месте.

— Ты считаешь меня врагом?

— Я считаю вас падишахом.

— Это звучит хуже.

— Для пленницы разница маленькая.

Он задержал взгляд на её лице. Лейла видела, как в нём борются раздражение и интерес. Его учили властвовать с детства. Её правда царапала эту власть, зато не превращалась в жалобу. Возможно, именно поэтому он ещё слушал.

— Я не люблю ложь, Лейла.

Он произнёс имя низко. Без гнева. С предупреждением.

Она подняла подбородок.

— Пленниц редко спрашивают правду.

Эти слова легли между ними ровно и холодно.

Шахрияр медленно выпрямился.

— Тебя спросили имя.

— Имя легко дать. Оно не защищает.

— Тебя спросили, кто учил танцу.

— Моя мать. Это было правдой.

— Тебя спросили, боишься ли ты.

— Я ответила.

— И всё равно сыграла слабость.

Лейла сжала пальцы на покрывале.

— Я сохранила себе утро.

Его лицо изменилось едва заметно. Взгляд стал тише.

— От меня?

— От того, чем я могла стать для вас до рассвета.

— Чем?

Слово прозвучало мягко и опасно.

Лейла заставила себя выдержать паузу.

— Одним воспоминанием среди многих.

Шахрияр долго смотрел на неё. Потом отошёл к столику, налил себе воды, выпил. Кубок в его руке казался маленьким.

— Ты высокого мнения о своей ценности.

— Нет. Я просто знаю цену чужому насыщению.

Он поставил кубок с резким звуком.

— Ты говоришь, как женщина старше своих лет.

— Последние дни были щедры.

— На боль?

— На выводы.

Он усмехнулся без веселья.

— Харун дорого продал Сафии девушку, которая считает лучше его.

— Харун считал монеты. Я считала замки.

— И сколько насчитала в моём дворце?

Лейла поняла, что он снова проверяет. Вопрос выглядел праздным, а в нём лежал нож. Она могла промолчать, могла солгать, могла ответить слишком подробно и показаться угрозой.

— Достаточно, чтобы понять: без ключей здесь ходят только те, кому разрешили.

— Ты смотрела на ключи Халимы.

— Она тоже заметила.

— Халима замечает всё.

— Тогда у вас хорошая управительница.

— У меня лучшие люди на тех местах, где ошибка стоит крови.

— Поэтому Фарид служит дверям?

Шахрияр прищурился.

— Ты успела изучить и Фарида?

— Он сам сказал достаточно.

— Что именно?

— Люди, которые решают, кого впустить, быстро привыкают к власти. Он не говорил это словами. У него это в походке.

Шахрияр рассмеялся тихо. Без прежней угрозы. Смех длился мгновение, зато в нём было настоящее удовольствие.

— Фариду понравилось бы услышать такой портрет. Он сделал бы вид, что оскорблён.

— Значит, не передавайте.

— Уже просишь милости для него?

— Для себя. Он стоит у дверей.

Шахрияр сел напротив. Теперь между ними был столик с водой и инжиром, но близость никуда не ушла. Она стала другой, острой, словесной.

— Вчера ты сказала, что мать учила тебя говорить с музыкой.

— Да.

— Отец?

— Читать. Считать. Проверять договоры. Он говорил, что люди чаще обманывают там, где другой ленится читать мелкие строки.

— Писец Намир Сайран.

Лейла замерла.

— Вы запомнили?

— Ты назвала его Халиме.

— Халима передала вам?

— Мне передают всё, что касается женщины, выбранной в моём зале.

Выбранной. Слово снова замкнулось вокруг неё.

— Значит, я теперь дворцовое дело.

— Ты стала им в тот миг, когда Сафия привезла тебя к моим воротам.

— А до этого была чужой потерей.

— Потеря тоже может стать делом, если ведёт к Пенсаре.

Лейла почувствовала, как внутри похолодело. Вот она, нить будущей опасности. Пенсара. Караван. Посол Самир, о котором она ещё не знала, но саму родину уже произносили как политический вопрос.

— Я не служу Пенсаре, — сказала она.

— Ты её дочь.

— Дочь не всегда слуга.

— Красиво.

— Правдиво.

— Проверим.

Она не отвела взгляд.

— Как?

— Харуна найдут. Людей из каравана тоже, если кто-то выжил. Посол Самир просит аудиенции. Пенсара хочет говорить о пропавшем караване и пошлинах. Твоё появление во дворце стало частью этой беседы.

Имя посла она услышала впервые. Самир. Лейла запомнила, не показав дрожи.

— Я не знаю этого посла.

— Я пока не спрашивал, знаешь ли.

— Вы сказали так, чтобы я ответила.

— И ты ответила быстро.

Он снова поймал её.

Лейла медленно вдохнула.

— Потому что не хочу, чтобы моё молчание стало чужим доказательством.

Шахрияр посмотрел на неё внимательно.

— Ты умеешь видеть ловушки.

— После клетки начинаешь уважать двери.

Он откинулся в кресле.

— Что ты хочешь, Лейла Сайран?

Вопрос был слишком широкий. В нём можно было утонуть.

Свободу. Отца. Мать, если она жива. Дом, где виноградная лоза бросала тень на двор. Возможность решать, кто касается её тела. Возможность просыпаться без чужого приказа у двери. Всё это не помещалось в один ответ и звучало бы просьбой.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Умыться самой. Поесть без свидетелей. Узнать, что стало с Миной. И чтобы Ясмину не выгнали за то, что она говорила со мной больше положенного.

Шахрияр молчал.

Она поняла, что он ожидал другого. Слёз о свободе, просьбы отпустить, попытки купить жалостью его благосклонность. Лейла выбрала малое, потому что малое иногда дают быстрее, а через него открываются следующие двери.

— Ты просишь мало.

— Малое легче получить.

— Ты сказала это как торговец.

— Я дочь писца.

— Писцы тоже торгуются?

— Лучше купцов. Купцы спорят громко. Писцы меняют слово в договоре, и весь товар уже принадлежит другому.

Шахрияр улыбнулся.

— Твой отец опасный человек.

Грудь сжало.

— Был.

— Ты не знаешь, что с ним.

— Не знаю.