Танцовщица для дракона

Если Шахрияр получит от неё всё этой ночью, утром она станет воспоминанием на простынях. Даже если подарит браслет. Даже если запомнит имя. У него были женщины, красивые, обученные, покорные, дерзкие, опытные. Он видел их десятки. Возможно, сотни. Он привык к телам, которые ведут к нему как подношение. Привык к страху. Привык к попыткам соблазнить. Привык к словам о любви, сказанным ради милости.

Значит, ему надо дать не тело.

Вопрос.

Тревогу.

Незавершённость.

Служанки надели на неё сорочку. Тонкая ткань легла на кожу, мягкая, прохладная, почти прозрачная у ламп. Ясмина провела гребнем по волосам, оставляя их распущенными. Без украшений кудри стали тяжелее, темнее. Они закрывали плечи и спину, скрывали больше, чем сорочка.

Пожилая служанка протянула Лейле маленький флакон.

— Масло на запястья.

Лейла уловила запах миндаля и жасмина. В горле сразу стало тесно. Слишком сладко. Слишком интимно. Она взяла флакон сама.

— Я нанесу.

Служанка удивилась, затем пожала плечами.

Лейла коснулась маслом запястий, шеи, впадины у ключицы. Руки двигались спокойно. Она знала, что Ясмина наблюдает. Фарид, возможно, тоже где-то за дверью слушает шаги и шёпот. Во дворце за каждым жестом могла стоять чья-то память.

Дверь открылась без стука. Фарид появился на пороге.

— Время.

Ясмина хотела поправить прядь у лица Лейлы, потом передумала. Просто сжала её пальцы на миг.

— Дыши на четыре счёта.

Лейла кивнула.

Фарид провёл её к внутренней двери. Служанки остались позади. Ясмина тоже. Дверь закрылась между ними тихо, почти ласково.

Лейла оказалась в коротком коридоре, где горела одна лампа. Фарид остановился перед занавесью из золотых нитей.

— Покои падишаха.

Она посмотрела на занавесь. За ней не было музыки. Не было голосов. Только тишина и слабое потрескивание огня.

— Он там один?

— Да.

— Вы останетесь у двери?

— Пока меня не отпустят.

— Если мне станет плохо?

Фарид посмотрел на неё слишком внимательно.

— Тогда упадите так, чтобы вас услышали.

Лейла удержала лицо спокойным.

— Полезный совет.

— Я редко даю другие.

Он отодвинул занавесь.

Лейла вошла.

Покои Шахрияра были огромными и странно пустыми. После малого зала с его шумом и сиянием здесь всё казалось сдержанным. Стены из светлого камня, низкие лампы, большой ковёр у ложа, открытая арка на ночной балкон, за ней тёмное небо и огни Аль-Касира внизу. У стены горел очаг. В пламени лежали синие камни, от которых жар был ровным и сухим.

Ложе стояло за полупрозрачным пологом. Широкое, низкое, застеленное белыми тканями. На резном столике рядом — серебряный кувшин, два кубка, чаша с гранатом, финики, нож с золотой рукоятью. У другой стены висела сабля. Возле неё — карта пустынных дорог, прижатая бронзовыми грузами.

Шахрияр стоял у балкона спиной к ней.

Он снял верхний халат. На нём остались свободные белые шаровары и широкий пояс. Спина была обнажена. Лейла увидела золотую чешую на левом плече, переходящую к лопатке, тонкие шрамы, линию позвоночника, сильные мышцы под смуглой кожей. Светлые волосы падали почти до середины спины, местами касаясь чешуи.

Он знал, что она вошла, хотя не повернулся сразу.

— Подойди, Лейла Сайран.

Голос стал тише, чем в зале. От этого опаснее.

Она пошла. Медленно. Босые ступни утопали в ковре. Сорочка касалась колен. Волосы скользили по спине. Она остановилась в нескольких шагах от него.

Шахрияр повернулся.

Вблизи его красота ударила сильнее. Без трона, без зрителей, без придворного света он выглядел ещё больше драконом. Шрамы на лице стали резче. Зелёно-золотые глаза светились в полумраке. Чешуя на груди и плече ловила огонь очага. Повязку с раны сняли, у ключицы виднелась тонкая тёмная линия, уже затянутая золотистым блеском.

Его взгляд прошёл по ней медленно. От волос к лицу, от губ к шее, к тонкой ткани сорочки, к запястьям. Лейла почувствовала этот взгляд как прикосновение и заставила себя дышать ровно.

— Без золота ты выглядишь моложе, — сказал он.

— Золото умеет прибавлять цену.

— А годы?

— Годы прибавляют люди, которые торгуются.

Он усмехнулся, почти как в зале.

— Ты продолжаешь говорить смело.

— Вы продолжаете спрашивать.

— Я ещё не начал.

Он подошёл к столику, налил воды в кубок и протянул ей. Лейла взяла, стараясь не коснуться его пальцев. Это не удалось. Его кожа оказалась горячей. На миг их руки встретились, и по её ладони прошёл сухой жар.

— Пей, — сказал он.

Она сделала несколько глотков. Вода была прохладной, с привкусом серебра и мяты.

— Ты боишься, — произнёс он.

Лейла опустила кубок.

— Да.

— Показываешь меньше, чем чувствуешь.

— Это тоже ремесло.

— Кто учил?

— Жизнь после нападения на караван оказалась щедрой на уроки.

Шахрияр взял кубок из её рук и поставил на стол. Потом поднял её запястье. Не грубо. Достаточно властно, чтобы она поняла: руку он отпустит только сам.

Большой палец провёл по следу от верёвки. Мазь скрыла красноту, кожа всё равно помнила. Лейла сжала пальцы.

— Харун держал тебя в клетке?

— Да.

— Сколько дней?

— Три. Может, четыре. В пустыне время становится одинаковым.

— Тебя били?

— Меня берегли для продажи.

В его взгляде мелькнуло что-то жёсткое.

— Это прозвучало так, будто ты благодарна.

— Это прозвучало так, будто я жива.

Шахрияр отпустил её запястье.

Он подошёл ближе. Расстояние между ними стало слишком малым для спокойного дыхания. Лейла видела золотые искры в его глазах, тень щетины на подбородке, шрам у брови, тонкий след крови у ключицы, уже высохший. От него пахло дымом, кожей, горькими травами и мужчиной, вернувшимся с войны.

— В зале ты сказала, что выбираешь, когда показывать страх.

— Сказала.

— Сейчас выбираешь скрывать?

— Сейчас выбираю думать.

— О чём?

О том, как не стать одной из многих. О том, как не дать твоему желанию закрыть мне завтра все дороги. О том, как сделать слабость оружием и не умереть от собственной дерзости.

Она произнесла другое:

— О том, почему вы отправили Мину к ткачихам.

Шахрияр замер. Похоже, этот вопрос он не ожидал услышать в своих покоях от девушки в прозрачной сорочке.

— Тебе есть дело до другой пленницы?

— Она ехала со мной в клетке.

— Это делает вас сёстрами?