Танцовщица для дракона

Эпилог. Песчаная роза

Через несколько месяцев Золотой Серай звучал иначе.

В нём всё ещё пели фонтаны. Жасмин всё ещё цеплялся за решётки, ладан поднимался из бронзовых чаш, шёлк шуршал в женских галереях, золото ловило рассвет на куполах. Дворец любил свою красоту и держался за неё крепко.

Но теперь у каждой двери была запись.

Фарид завёл новые книги и берег их с таким лицом, будто в них хранились не имена слуг и подарков, а душа государства. Любая чаша, флакон, ткань, письмо, корзина с бельём и связка цветов проходили через его таблички. Служанки сначала боялись, потом привыкли, потом начали сами приносить подписи, потому что Фарид умел смотреть так, что ложь начинала потеть.

Халима-хатун получила отдельную печать женской части двора. Она носила её на поясе рядом с ключами и говорила, что печать мешает ей ходить. Никто не верил. Иногда Лейла видела, как Халима касается её пальцами, когда думает, что никто не смотрит.

Саида заняла комнату рядом с восточным крылом. На двери появилась табличка: «Жалобы, просьбы, долги, письма». Саида потребовала убрать слово «жалобы», потому что оно звучало жалко. Фарид отказался. Через день кто-то дописал снизу: «И укусы». Фарид не стёр. Лейла подозревала, что это сделал он сам.

Наргис помогала Саиде.

Сначала она краснела перед каждой женщиной, которая приходила говорить. Потом стала задавать вопросы. Тихо, внимательно, с пальцами на нитке. Девочки из новых покоев тянулись к ней, потому что Наргис умела слушать страх без спешки.

Однажды Лейла увидела, как Наргис остановила старшую служанку Замиры, оставшуюся после суда в нижней прачечной.

— Здесь больше не шепчут через чужие рукава, — сказала Наргис.

Сказала мягко.

Служанка всё поняла.

Рума теперь проверяла кухню, кладовые и лекарства. Ей дали двух помощниц и отдельную комнату для серебра, трав и кувшинов. Она ворчала, что стала важной женщиной против своей воли, но каждое утро приходила раньше всех и нюхала всё, что можно было нюхать. Когда ей принесли чай без подписи, она вылила его в пустой двор и сказала:

— Если чай обиделся, пусть подаст жалобу Саиде.

Ясмина училась читать быстрее.

Сначала по ночам, потом днём, потом везде. Она читала надписи на дверях, списки Фарида, старые сказки, счета дома ткачих и письма, которые Лейла давала ей переписывать. Иногда Ясмина путала сложные знаки, злилась, зачёркивала строку и начинала снова.

— Я стану писцом, — сказала она однажды.

— Станешь, — ответила Лейла.

— Не просто писцом. Опасным.

— Тогда Фарид будет гордиться.

— Он скажет, что это беда.

— Так он и гордится.

Дом ткачих расширили к концу второго месяца.

Теперь это был дом ремёсел, с большим двором, навесами от солнца, комнатами для письма, ткачества, счёта, трав, кухни и шитья. Мина ткала ровный край. Очень ровный. Она каждый раз показывала его Лейле с видом мастера, которому ещё нужно притворяться равнодушным к похвале.

Сумая первое время прятала хлеб в складках одежды. Потом перестала. Потом снова начала, когда испугалась громкого приказа на дворе. Ясмина принесла ей маленький мешочек и сказала:

— Прячь сюда. Когда надоест, высыплешь голубям.

Сумая посмотрела на неё долго.

— Ты тоже прятала?

— Я прятала буквы в голове. Это тяжелее.

Сумая засмеялась.

Смех был резкий, непривычный. Потом стал настоящим.

Лейла часто приезжала в дом ремёсел без пышного сопровождения. Халима ругалась, Джамаль ставил людей на крышах, Фарид записывал маршрут так подробно, будто от букв зависел его сон. Шахрияр не запрещал. Иногда ехал с ней сам, в простом тёмном халате, с золотой чешуёй на шее, которую дети сначала боялись, потом начинали разглядывать.

Один мальчик однажды спросил:

— А она тёплая?

Шахрияр опустился на одно колено и протянул руку.

— Проверь.

Мальчик коснулся чешуи пальцем и ахнул.

— Как солнце.

Шахрияр посмотрел на Лейлу.

— Иногда.

Лейла улыбнулась.

Беременность шла спокойно.

Самман говорил это каждый день таким тоном, будто спокойствие было личной заслугой его лекарских отваров. Он проверял пульс Лейлы, её глаза, дыхание, метку и еду. Запрещал половину сладостей, потом сам приносил ей финики, потому что Ясмина грозилась написать на него жалобу Саиде.

Метка стала ярче.

Теперь золотой узор поднимался выше локтя и тонкими линиями уходил к плечу. Иногда, когда Шахрияр входил в комнату, она начинала светиться под кожей. Лейла уже не закрывала её. На советах женщины смотрели на метку с любопытством, мужчины — с осторожностью, старые визири — с вычислением.

Фарид записывал, кто смотрел слишком долго.

Шахрияр стал чаще спрашивать.

Перед тем как войти в её комнату, перед тем как коснуться живота, перед тем как отменить поездку из-за жары, перед тем как поставить новую охрану у дома ремёсел.

Иногда Лейла соглашалась.

Иногда спорила.

Однажды он сказал:

— Я хочу поставить ещё двоих людей у твоего крыла.

— Почему?

— Потому что мне страшно.

Она посмотрела на него поверх книги.

— Это честный ответ.

— Значит, можно?

— Одного. Второй пусть стоит у дома ремёсел. Там сегодня новые девочки.

Он кивнул.

— Хорошо.

— Ты учишься.

— Медленно.

— Драконы большие. Им трудно поворачиваться.

Он рассмеялся. Тихо, почти беззвучно. Потом сел рядом, положил ладонь на её живот после её кивка и замолчал.

Ребёнок шевельнулся впервые на закате.

Очень слабо. Лейла сперва подумала, что это её дыхание сбилось. Потом движение повторилось, лёгкое, как касание рыбки в тёплой воде.

Она схватила руку Шахрияра.

— Сейчас.

Он замер.

— Что?

— Тихо.

Она положила его ладонь ниже ребра. Долго ничего не происходило. Шахрияр даже дышать перестал. Потом под его пальцами едва заметно дрогнуло.

Его глаза изменились.

Не как у падишаха. Не как у дракона.

Как у мужчины, который впервые понял, что чудо умеет толкаться изнутри.

— Слышишь? — спросила Лейла.

— Чувствую.

— Он дерётся.

— Или она требует совет.

— Вся в родителей, — сказала Лейла.

Шахрияр наклонился и поцеловал её ладонь.

Весть о Намире пришла в третий месяц.

Джамаль вошёл в малый сад утром. Пыль на сапогах, лицо усталое, глаза ясные. Лейла кормила гранатовыми зёрнами белого голубя, который давно облюбовал край фонтана и вел себя как дворцовый чиновник.