Танцовщица для дракона

Глава 4. Врата золотой клетки

Гаремный двор встретил Лейлу запахом воды, жасмина и чужих духов.

После шумного города эта тишина казалась нарочно сотканной. Фонтаны били ровно, струи падали в мраморные чаши без всплеска. По узким каналам текла прозрачная вода. Над дорожками склонились апельсиновые деревья в кадках. Под арками стояли служанки в светлых покрывалах, евнухи у дверей, девушки с подносами, и все они смотрели так, будто появление новых пленниц уже стало частью дворцового расписания.

Лейла шла за Халимой-хатун, чувствуя на коже тяжесть каждого взгляда. Бело-золотая ткань касалась ног. Пояс на бёдрах звенел тихо, слишком похоже на цепи. Голубой камень на лбу холодил кожу. После дома Сафии она казалась себе не человеком, а вещью, обёрнутой в шёлк.

Рядом Мина дышала неровно. Её розовая вуаль сбилась на плечо, пальцы то сжимались, то разжимались. Рыжеватая пленница, которую звали Тара, держалась прямо и глядела перед собой с такой злостью, что ей уже могли назначить наказание за один взгляд. Круглолицая Дания почти спотыкалась о подол и шептала молитвы, путая слова.

Халима не оборачивалась.

Связка ключей у её пояса звенела в такт шагам. Этот звук, сухой и властный, врезался в память сильнее дворцовых запахов. Лейла поймала себя на том, что считает ключи. Большой плоский, три узких, один с круглой головкой, два тёмных, старых, ещё один маленький, спрятанный ближе к складкам пояса.

— Хватит считать, — сказала Халима, не повернув головы.

Лейла замерла на полшага.

Мина испуганно посмотрела на неё.

Халима остановилась у резной двери, обернулась и задержала взгляд на Лейле.

— Девушки, которые слишком внимательно смотрят на ключи, часто узнают цену железа раньше, чем цену золота.

Лейла опустила ресницы.

— Я смотрела на узор, хатун.

— Лгать нужно тогда, когда слушатель глупее тебя.

Тара едва слышно фыркнула. Халима перевела взгляд на неё.

— А смеяться нужно тогда, когда есть зубы, которые не жалко потерять.

Тара побледнела и закрыла рот.

Халима открыла дверь.

За ней оказался широкий зал с низкими диванами, зеркалами, медными тазами и лампами из цветного стекла. Вдоль стен стояли сундуки с тканями. На столах лежали гребни, чаши с краской, флаконы с маслами, нитки жемчуга, браслеты, маленькие ножницы, иглы, ленты. Всё было разложено так аккуратно, словно здесь готовили не женщин к вечеру, а оружие к церемонии.

— Раздеть, осмотреть, заново одеть, — приказала Халима.

Служанки двинулись сразу.

Мину увели к левой стене. Данию посадили на табурет и начали распускать её косы. Тару заставили поднять руки, пока женщина с тонким лицом проверяла, нет ли на коже синяков, ран, следов болезни. Лейлу подвели к большому зеркалу.

Ясмина осталась у порога со свёртком в руках. Она поглядывала на Халиму, словно ждала разрешения дышать громче.

— Ты, — сказала Халима, даже не называя её. — Из дома Сафии.

Ясмина тут же поклонилась.

— Да, хатун.

— Как зовут?

— Ясмина.

— Умеешь молчать?

— Когда сплю, точно умею.

Одна из служанок у стены прыснула и сразу прикрыла рот.

Халима посмотрела на Ясмину долгим взглядом.

— Значит, будешь бодрствовать с пользой. До вечера останешься при пенсарке. Она не знает дворцовых порядков, а ты уже знаешь её волосы, застёжки и то, где Сафия спрятала мазь на запястьях.

Ясмина моргнула.

— При ней, хатун?

— Я сказала не загадку.

— Да, хатун.

Лейла не посмотрела на неё сразу, хотя внутри стало теплее. Среди чужих стен знакомый голос уже казался подарком. Даже если этот подарок тоже мог оказаться частью расчёта.

Халима подошла к Лейле. Служанки остановились, ожидая знака.

— Сними покрывало.

Лейла подняла руки и стянула ткань с головы. Тёмные кудри рассыпались по плечам. В зеркале она увидела, как несколько служанок переглянулись. Халима молчала, и это молчание было внимательнее любой похвалы.

— Повернись.

Лейла повернулась.

— Руки.

Она подняла руки.

Халима осмотрела браслеты, запястья, шею, лицо. Коснулась кончиком пальца мази на коже и понюхала.

— Сафия постаралась.

— Она хотела получить хорошую цену, — сказала Лейла.

— Все хотят получить цену, девочка. Разница только в товаре.

Слова прозвучали спокойно. Лейла почувствовала, как в груди шевельнулась злость, и удержала её за зубами.

Халима заметила.

— Вот это оставь внутри. Во дворце злость должна быть тихой. Громкая злость быстро развлекает тех, кто скучает.

— Я запомню.

— Уже второй раз говоришь.

— Я правда запоминаю.

Халима чуть прищурилась.

— В этом я как раз уверена.

Она отошла, и служанки занялись Лейлой. Сняли покрывало, поправили лиф, подтянули пояс, проверили застёжки, добавили тонкую золотую цепочку на талию. Одна женщина принесла крохотную баночку и стала втирать в кожу на плечах масло с запахом жасмина. Другая провела углём по линии ресниц, делая взгляд глубже. Ясмина присела рядом и начала распутывать край одной кудри пальцами, бережнее, чем утром.

— Больно? — спросила она так тихо, что слышала только Лейла.

— Терпимо.

— Это во дворце главное слово.

Лейла посмотрела на неё в зеркало.

— Тебя правда оставят при мне?

— Пока Халима не передумает или пока я не скажу что-нибудь лишнее.

— Ты часто говоришь лишнее?

Ясмина вздохнула.

— У меня талант.

Лейла едва сдержала улыбку. Смех здесь казался опасным, как открытая дверь.

С другой стороны зала Мина тихо вскрикнула. Служанка затягивала на ней пояс.

— Не могу, — прошептала Мина. — Дышать не могу.

— Можешь, — сухо сказала женщина. — Просто раньше ты дышала всем телом, теперь будешь верхом груди.

— Ей плохо, — сказала Лейла.

Служанка оглянулась.

Халима тоже.

Лейла сразу поняла ошибку. Она вмешалась без разрешения. Мина испуганно замерла, словно из-за неё сейчас ударят обеих.

Халима медленно подошла к Лейле.

— Здесь каждый крик слышит тот, кому положено.

— Она упадёт до вечера, если ей затянуть пояс сильнее.

— Ты лекарь?

— Нет.

— Управительница гарема?

— Нет, хатун.

— Тогда почему говоришь?

Лейла опустила глаза. Внутри всё горячо билось, просило ответить, упрекнуть, защитить. Она заставила голос стать ровным.

— Потому что падишаху вряд ли понравится танцовщица, которая потеряет сознание в зале до танца.

Халима молчала.