Страница 3 из 82
Глава 1.1
Макриан, келья
Я штопал рясу уже четыре часа. Как бы беден ни был монах, из хозяйства у каждого два подрясника, ряса да чётки, меч наш духовный. Другого скарба у меня не было уже десять лет.
— Брат, — раздался глухой голос из коридора. — Настоятель ищет, выйди.
Я принялся вспоминать, что и где сделал не так. Тесто утром замесил с молитвой, грядки после прополол. Чем же вызвал недовольство?
Настоятеля нашел в кухне, за его спиной стояла красная Филия и поджимала губы.
— Явился, ирод, — пробормотала она, осеняя себя священным знаком, оберегающим от нечисти.
— Макриан, — выдохнул настоятель и нахмурил брови. — Супостат ты эдакий. Что с тестом сотворил, охальник?
— Замесил как положено и на печь поставил.
— Наказание моё... Филия, пойди кур накорми.
Женщина недовольно цокнула, но подчинилась.
Настоятель указал мне на стул рядом с собой.
— Хороший ты, Макриан. Добрый, душа у тебя светлая. Прихожан всегда утешишь, дети тебя любят, только и жаловаться на тебя не забывают. Признавайся, хулиган, за что Филии мстить удумал?
— Отец, — опустился я на колени, — Богов в свидетели зову, не было и мысли такой. Люблю всех братьев и сестер одинаково.
— Встань. Нечего одёжку дырявить. Вчера только из колючих зарослей выполз, — недовольно произнёс настоятель. — Так будет: печь с заслоном очистишь от теста и пойдёшь полы мыть после службы.
Я поклонился и приступил к работе. На тёплой печи тесто поднялось хорошо, вот и сбежало. Виноват, что на край поставил. Филия заслонку отодвинуть не смогла. Хорошее тесто было. Сейчас ещё откажется с тестом работать или само скиснет... Хворостиной по хребтине вечером получу за такую работу.
Боги учили принимать все испытания, что выпадают на судьбу, без ропота. Им виднее, что и как должно быть.
Мрачная Филия сообщила мне, что на кухню мне больше не позволено входить. Я искренне извинился перед женщиной, она закатила глаза и сунула мне краюху чёрствого хлеба.
Добрая, хоть и ворчит много. Не со зла, лишь от того, что мало хорошего в жизни было.
Я вышел на улицу и улыбнулся ласковому солнцу. В ясный день кто-то и храм может посетить. Мне нравилось думать, что нашедшие свою пару захотят отблагодарить Богов, только к нам чаще приходили по грустным поводам.
Две тёмные фигуры возникли на пороге. Женщина с ребёнком не решалась войти. Нет, так не пойдёт, если что-то привело их сюда, значит нужно помочь.
— Да пребудут с вами Боги, — поздоровался я, спеша навстречу.
— Спасибо, отец, — склонила голову женщина. — Работает ли храм?
— Всегда. Могу помочь? — ответил я, не став её исправлять.
— Понимаете, муж у меня умер... А я ни одной молитвы не знаю, — опустила женщина глаза.
Я отворил тяжёлую дверь и проводил к месту скорби.
— Не обязательно молитвы знать. Если от сердца, Боги услышат, — ободряюще улыбнулся я.
Розовощёкий мальчишка с кудряшками рассматривал убранство храма с восторгом. Не даром говорят, что у детей связь с Всесильными крепче.
— Разве был бы мир таким, если бы нас действительно слышали? Разве продолжали бы мы умирать? Разве жили бы по соседству со страхолюдинами всякими?
Женщина смотрела на меня с отчаянием.
— Мне жаль, что ваш мир рушится. Должно быть, ваш муж был прекрасным человеком.
— Да.
Женщина разрыдалась и повисла на моей шее. От растерянности обнял её, чтобы не упала. Ощущения были необычными.
Посвящая себя Богам, мы отказывались от имущества и возможности когда-либо создать семью.
Мне было пятнадцать, когда я произнёс обеты. Обычно таких сопливых мальчишек с добрым смехом отговаривали старшие, но я провёл несколько ночей на каменных ступенях храма. Днём же предлагал свою помощь всем, кого видел. Настоятель махнул на меня рукой, позволил остаться жить.
— Что привело тебя, мальчик? — спросил он тогда, хмуря кустистые брови.
В ответ я промолчал. Стыдно признаться, что я не умел быть один. Проводить часы в келье за молитвой было в радость, а жить одному... Никто не вечен в мире, кроме Богов. Хранители уже козни состроили, изгнали, а они всё равно вернулись.
Я отвлёкся. Мальчик со смехом снёс чашу для пожертвований, зацепив мешок с пшеном.
— Не балуйся, — беззлобно погрозил я пальцем.
Его мать в ужасе округлила глаза и принялась ругаться, обещая всё убрать.
— Не нужно. Пусть ребёнок запомнит о храме что-то хорошее.
Настоятель сменил меня в роли собеседника. В утешении я не был хорош. Говорить избитыми фразами не позволяла совесть, а старших учили помогать и латать душевные раны.
Я же занялся полом. Подмёл пшено, принёс ведро с колодезной водой, взялся за тряпку. Колени ныли, а я шептал молитвы за души всех, кого знал, добавив от сердца встреченную сегодня женщину с сыном.
Макриан, келья
Я вошёл, пошатываясь. За работой пропустил общую молитву, ох и всыпят мне завтра. Решил облегчить себе участь и ночью прополол одну из грядок. С располосанной спиной сильно не потрудишься.
Рухнул на простынь, не раздеваясь.
Хвала Богам за всё.
В следующую, как мне показалось, секунду проснулся от того, что меня трясут за плечи.
— Высеку! Собственноручно высеку! — кричал настоятель.
— Боги... Что случилось?
— Ты у меня спрашиваешь?!
Мужчина потащил меня босого на улицу за плечо.
Целая грядка моркови была заботливо мной уничтожена. Её всходы так похожи со снытью. Ой дурак... Помог себе.
— Братья, простите, — покаялся я под недовольными взглядами мужчин. — Может, успеем посадить снова?
Монахи переглянулись и направились за розгами. Я покорно пошёл следом.
— По два удара от каждого, — услышал, снимая рясу.
Я заслужил. Руками опёрся о стену чулана, зацепив занозу.
— Макриан, — смягчился настоятель, — тебя наказывают не за труд. Кому-то не хватит этой моркови. Вдове ли, детям, но в конечном итоге твоим братьям. Мы отдаём последнее нуждающимся. Ты добрый, сердце у тебя большое, но голова пустая. Как захочешь кому помочь, так все вокруг седеют! Не делай так больше!
Я закусил губу и постарался расслабить мышцы. Первый удар обжёг кожу. Металлический вкус крови заполнил рот. Меня не жалели. Даже заботливо донесли до кельи и уложили на простынь. А я утром не подумал её убрать, ещё отстирывать...