Страница 34 из 99
— Барышня Сяо, — раздался тихий голос, и я обернулась.
Мао Линчжи, робкая мышка с большими глазами, что защищала меня на празднике, сидела за соседним столом и стыдливо улыбалась. Рядом с ней не было никого.
— Барышня Мао, — я улыбнулась в ответ и, повинуясь внезапному порыву, села рядом с ней. — Вы не против?
Она удивилась, обрадовалась и закивала. Мы оказались с краю, отсюда открывался хороший обзор на весь зал.
Церемония началась.
Вперед вышел главный евнух, которого звали Гао Шоучжун. Но никто в Запретном городе по имени его не звал, так и кликали: "Главный евнух Гао". Из-за него у меня по спине пробежал липкий холодок.
Он двигался бесшумно, плавно, словно скользил по воздуху. Пальцы, унизанные перстнями, перебирали нефритовые бусы. Взгляд у него был цепкий, всевидящий, скользящий по лицам гостей и ничего не упускающий.
Сколько бед он принес лично мне, когда я принялась очаровывать императора. Он служил Благородной супруге, а та не терпела выскочек-соперниц. Он меня мучил, издевался, заставлял голодать и оставлял на морозе. Из-за него я получила тяжелую болезнь, после которой едва не потеряла голос.
Но из-за прошлого я так много о нем знала. И эти знания стали для меня щитом. Во-первых, я больше не служанка Цзинь Юэ, у которой нет защитника. А во-вторых, сведения, собранные по крупицам, становились яростным оружием против него.
Гао был труслив, как шакал, и жаден, как, как сорока, собирающая блестящие безделушки. Его легко было можно купить чем угодно. Он принимал все: редкие драгоценности, монеты, свитки, но еще у него имелась слабость.
Он обожал павлинов. Развел целую стаю в своем дворе, тратил на них баснословные суммы, сам кормил, сам чистил, сам разговаривал с ними часами. Говорили, что он любит их больше, чем людей. Я и не удивлена, если человек — не человек, а ряженая, крикливая птица, то дружить он будет с себе подобными.
Я оторвала взгляд от Гао и опять посмотрела на трон.
Император поднялся, намереваясь произнести поздравления. Он вручил свитки чиновникам, что заняли высшие чины, а потом так разошелся, что продолжить вручать свитки и остальным. Так Син Шаохэн, Чжан Чэн, Гуань Фэн получили свои должности, прямо из рук правителя.
Великая честь для них.
Речь была красивой, правильной, но я слышала в ней усталость. Император говорил, а сам то и дело прижимал ко рту платок, пряча кашель.
Церемония продолжалась. Для юной барышни такое времяпрепревождение было скучным. Уже все девицы откровенно зевали, закрывая руквами рты. Я неволько стала наблюдать за Ван Цзэянем.
Ненависть меня снова затопила, но ни единым жестом не выдала себя. Впрочем, мы врядли кого-то интересовали.
Ван Цзэянь то и дело кивал, не отводя взгляда от Гуань Фэна. Они обменивались какими-то едва заметными знаками: кивками, движениями бровей, понятными только им двоим. А потом взгляд принца переместился.
Я проследила за ним и увидела вторую сторону зала, где сидела благородная супруга Лян Шусюань со своим сыном, Ван Хуайцзинем. Лицо у Ван Цзэяня потемнело.
Слишком хорошо я знаю это выражение, сама часто поддаюсь такому.
Наследный принц люто ненавидил Второго принца. Впрочем, ему было за что. По всей столице ходили слухи, что Лян Шусюань убила первую жену императора. А еще я помнила, что император никогда не наказывал Лян Шусюань, но и не оправдывал публично. Два принца выросли с этой ненавистью, впитали ее с молоком матерей.
— Барышня Сяо, — тихий голос Мао Линчжи вырвал меня из размышлений. — Вы так смотрите на наследного принца... Вы знакомы?
— Нет, — я быстро отвела взгляд. — Вот, только на дне рождения Син Юэ виделись.
Я отвернулась и прикрыла веки. Как же в тронном зале душно.
Слишком много знакомых лиц, слишком много тех, кто в прошлой жизни мучил меня, унижал, смеялся над моей болью. Благородная супруга, которая однажды приказала выдать мне палок, и я едва не испустила дух, пыбкой. Придворнычто которые плевали мне под ноги, когда я проходила мимо с подносом. Чиновники, которые подписали приговор моей семье, даже не удосужившись вникнуть А еще сам император и наследный принц. в дело.
Я сжала пальцами коленки. Боль помогала удержаться, чтобы не вскочить, не закричать, не сделать то, о чем потом впоследствие пожалею.
Я больше не Цзинь Юэ, я Сяо Фэн, и у меня другая цель.
Церемония наконец завершилась. Император поднялся, опираясь на руку евнуха Гао, и медленно покинул зал. И сразу, словно по мановению руки, атмосфера переменилась.
Заиграла музыка, в центр зала выпорхнули танцовщицы в разноцветных шелковых одеждах. Гости оживились, зашептались, заулыбались. Кто-то подливал вино в чаши соседей, кто-то вставал с мест, чтобы подойти к нужным людям, обменяться парой слов, завести полезное знакомство. Истинный праздник начался.
Переведя дыхание, я случайно наткнулась на Син Юэ. Она сидела чуть ближе, в обществе Шаохэна, Чжан Чэна и других отпрысков из благородных семейств. Она была такой счастливой, открытой и беззаботной, что мне не верилось, что и я была такой же. Когда она останавливала глаза на Чжан Чэне, щеки ее покрывались очаровательным румянцем.
Судьба к ней и ко мне сурова. За что ее, меня, лишили родных и близких, столкнули в пропасть, чтобы после она, я, совершила непоправимое и заключила сделку с демоном? Когда я так сильно нагрешила?
Учитывая, что все придворные стали чувствовать себя свободнее после ухода императора, то и пили они без меры. Самое удачное время, чтобы мне надолго ускользнуть.
Я повернулась к Мао Линчжи и тронула ее за рукав.
— Барышня Мао, простите меня, я ненадолго отлучусь.
Она встрепенулась.
— Вам нехорошо? Хотите, я провожу вас? Здесь так легко заблудиться, я знаю дорогу...
— Нет-нет, — я мягко остановила ее порыв. — Сидите, отдыхайте. Я просто... мне нужно найти отхожее место. Если отец будет меня искать, сообщите ему, пожалуйста.
— Тогда будьте осторожны, — наставительным тоном предупредила она. — Если что, спрашивайте стражников, они подскажут.
— Обязательно.
Я поднялась и, стараясь не привлекать внимания, направилась к выходу из зала. Краем глаза заметила, как Чжан Чэн повернул голову в мою сторону, но сделала вид, что не заметила.
В коридоре было прохладно и тихо. Гул голосов остался за спиной, слышался лишь приглушенный звон цитры, да редкие шаги слуг.