Не люби меня

Глава 42. Доверие

Карина

Это случилось в тот же день.

Не потому что мы планировали. Просто так вышло. После завтрака мы сидели в библиотеке — он с какими-то бумагами, я с книгой, и в этом была та живая тишина, которую я помнила ещё с особняка. Только теперь она была другой. Не напряжённой. Просто — живой.

За окном таял последний снег. Капли стекали по стеклу медленно, одна за другой. Сад был коричневым и серым — ещё зимним, но уже с той первой зеленью, которая пробивалась где-то у южной стены, робкая, почти незаметная.

Почти весна.

— Ты останешься сегодня? — спросил он.

Не на меня смотрел. На бумаги. Спросил негромко, как спрашивают о чём-то, ответ на которое важен, но спешки нет.

Я думала секунду.

— Да, — сказала я.

Он поднял взгляд.

Смотрел на меня, я смотрела на него. И в этом взгляде не было ничего сложного. Ни схемы, ни изучения, ни той старой дистанции, которую он держал когда-то.

Просто смотрел.

Вечером Нина ушла рано.

Дом затих — тот особый вечерний уют, который я помнила. Большие комнаты, тихие коридоры, свет в библиотеке и на кухне. Мы ужинали вдвоём. Что-то простое, Нина оставила. Разговаривали про что-то незначительное, и смеялись один раз над чем-то, и всё это было так обычно, что я подумала — вот как должно быть. Не обязательно здесь, не обязательно в этом доме. Просто — вот так.

Потом мы оказались в комнате.

Не в той, что была моей два месяца. В другой, его. Я не была здесь раньше. Большая, тёмная, с окном на сад. Он зажёг одну лампу у кровати. Неяркую, тёплую.

Мы стояли рядом.

Он поднял руку и убрал волосы с моего лица — медленно, как убирают что-то дорогое. Не как в начале. Тогда это тоже было медленно, но по-другому. Тогда было изучение. Сейчас было что-то другое.

Нежность, наверное.

Слово казалось странным применительно к нему. Но другого у меня не было.

— Карина, — сказал он тихо.

— Что?

— Я хочу, чтобы ты знала, — он говорил медленно, с паузами, как говорят, когда слова важны и нужно найти правильные, — что сейчас это другое. Для меня. Не так, как было.

— Я знаю, — сказала я.

— Просто хотел сказать.

— Я поняла.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом наклонился — поцелуй в висок, медленный, почти невесомый. Потом в щёку. Потом в губы. И это было совсем не похоже на то, что было у рояля или в первые ночи. Медленно, осторожно, как прикасаются к чему-то, что не хочется сломать.

Я ответила.

Сразу, без борьбы с собой, без тех внутренних монологов про физиологию и схему. Просто — ответила. Потому что хотела. Потому что это был он, и я это знала, и больше не было смысла притворяться.

Первый раз за всё время мне не нужно было притворяться.

Это было странное ощущение. Как ходить не по льду.

Он раздевал меня не торопясь. Не так, как раньше: не изучая, не запоминая, не составляя карту. Просто — снимая. Футболку через голову, отложил на кресло аккуратно, как кладут вещи, которые будут нужны утром. Привычно. Как будто это «утром» уже было решено.

Расстегнул пуговицу моих джинсов. Молнию вниз — медленно, без рывка. Стянул вместе с бельём, опускаясь на одно колено передо мной, чтобы помочь мне переступить. Я переступила. Он встал напротив, лицом к лицу, и в этом «не отошёл рассмотреть» было главное отличие от первой ночи. Тогда отступал. Сейчас — нет.

Руки опустились на мои плечи. Лежали — тёплые, тяжёлые. Не двигались. Секунду, две. Как будто ему нужно было побыть здесь, в этой точке, прежде чем идти дальше. На плечах, по ключицам, просто держа.

Его губы коснулись плеча. Левого, того самого места, где шея переходит в плечо. Он нашёл его в первую ночь и возвращался всегда. Только раньше это было пунктом маршрута: плечо, ключица, шея, дальше. Сейчас он остановился. И не пошёл дальше. Просто был там — губами на моей коже, дыханием у моей шеи. И я почувствовала мурашки от затылка вниз, по позвоночнику, до поясницы и не стала их прятать.

Раньше я прятала всё. Мурашки, дыхание, звуки, руки. Прятала, потому что каждая реакция была капитуляцией. Каждый вздох — пунктом в его списке. Каждая мурашка — территорией, которую я сдавала.

Сейчас не было территории. Не было списка. Не было капитуляции, потому что не было войны.

Была я. Был он. И мурашки, которые шли по моей коже, потому что его губы на моём плече и это было хорошо.

Просто невыносимо хорошо.

Взялась за край его рубашки и потянула вверх. Он замер на секунду — удивлённо? Нет, не удивлённо. Отмечая. Как он всегда отмечал. Но по-другому: раньше отмечал мои слабости. Сейчас — мой выбор.

Я стянула с него рубашку. Его тело — знакомое, тёмное в тёплом свете лампы. Грудь, плечи, живот. Татуировка вдоль правой лопатки — я знала её наизусть, как двенадцать завитков. Углы, линии. Так и не спросила за все месяцы, что значит.

Спрошу. Не сейчас.

Я знала это тело. Не так, как он знал моё — не по карте, не по списку. По памяти рук, по температуре кожи, по тому, как его мышцы напрягались подо мной, когда я лежала под ним. Знала — и не боялась этого знания.

Это тоже было новым.

Он расстегнул бюстгальтер. Провёл ладонями по спине — сверху вниз, не изучая. Просто его руки и моя спина. Тёплый свет за нами. Капли на стекле — последний снег.

Лифчик соскользнул с плеч. Он не положил руки на грудь, провёл по ключицам, по плечам, обнял со спины, прижал меня к себе спиной. И я почувствовала его дыхание у затылка. Не ровное. Я этого не заметила бы раньше — раньше его дыхание было ровным как программа. Сейчас — нет. Сейчас он стоял голый и дышал так, как дышит человек, у которого есть что-то внутри.

— Посмотри на меня, — сказал он тихо.

Я повернулась.

И подумала: сколько раз он это говорил. «Смотри на меня.» В первую ночь — приказ, от которого я отворачивалась. Во вторую — команда, которой я подчинялась, стиснув зубы. В третью — уже не спорила. Потом — перестала ждать его слов и открывала глаза сама. И вот сейчас — снова «посмотри на меня», но это уже не приказ. Просьба.

Я смотрела.

Он — на меня. Тот самый взгляд, который когда-то был холодным, считывающим, механическим. Который потом стал живым. Который теперь стал нежным.

— Хорошо? — спросил он.

— Да.

Он впервые спросил. За все месяцы — впервые «хорошо?» как вопрос, а не как утверждение. Я это отметила. И от этого вопроса — от двух слогов, которые стоили ему, вероятно, больше, чем вся его методичность за все ночи, — у меня сжалось горло. От того, что он учился. Всё ещё учился. Для меня.