Не люби меня

Глава 34. Не то

Алексей

Её звали Вероника.

Тридцать один год. Финансовый директор в крупной компании. Умная, высокая, красивая, без иллюзий — именно тот тип, которой я выбирал всегда. Мы познакомились на каком-то мероприятии. Я уже не помнил на каком, они все одинаковые. Деловые костюмы, правильные разговоры, шампанское, которое никто по-настоящему не хочет. Она подошла сама, сказала что-то умное про рынок. Я ответил. Мы обменялись номерами.

Я позвонил через две недели после того, как Карина уехала. Сам не знал, зачем. Видимо, нужно было проверить работает ли ещё схема.

Всё просто.

Никаких ресторанов с наблюдением. Никаких папок с фотографиями. Никаких братьев с долгами.

Вот видишь, — сказал я себе. — Можешь когда хочешь.

Она приехала в пятницу.

Я встретил её в холле. Она огляделась по-деловому, без восторга, сказала «красивый дом» и начала снимать пальто. Спокойно. Без лишних эмоций. Без того чтобы остановиться у какой-нибудь детали.

Просто сняла пальто.

Я взял его. Повесил. Провёл в столовую.

Мы выпили. Я виски, она вино.

Вероника говорила про работу, про совет директоров который мешал, про поездку в Милан на конференцию. Говорила хорошо — чётко, по делу, с нужными паузами. Умела рассказывать. Я слушал.

Кивал в нужных местах.

Думал о том, что кресло у окна в библиотеке стоит не там, где всегда. Чуть ближе к свету. Нина не трогала. Я не велел трогать.

Стоп, — сказал я себе. — Слушай человека, который сидит напротив. Вероника. Финансовый директор. Милан. Слушай.

Слушал.

Она говорила про Милан. Хорошо говорила.

Мы поднялись наверх. Всё было правильно — она знала зачем приехала, я знал зачем пригласил. Никакого контракта, никаких условий, просто двое взрослых людей. Она была красивой и опытной — всё как всегда.

Я лежал рядом и смотрел в потолок. Правильный потолок. Без лепнины, без завитков. Ровный, белый, никаких особенностей.

Вот именно, — сказал я себе. — Правильно. Никаких завитков. Никаких двенадцати штук, которые знаешь наизусть, потому что кто-то считал их ночами.

Правильно.

«Грустно», — сказала какая-то часть меня.

Заткнись, — ответил я этой части.

Она замолчала.

Но не ушла и была где-то рядом.

Вероника уехала утром — легко, без претензий. Поцеловала в щёку, сказала: «позвони, я буду ждать». Я сказал «позвоню».

Закрыл дверь.

Стоял в холле.

Тишина.

Я прислушался к ней — привычка, давняя. Большой дом живёт своими звуками: охрана снаружи, Нина в глубине, иногда ветер в деревьях если окно приоткрыто. Всё на месте. Всё как должно быть.

Только раньше, два месяца, тишина была другой.

Из библиотеки иногда доносился шорох страницы. Из спортзала — тренажёр. Из музыкальной комнаты однажды — «до-ре-ми» одним пальцем, медленно, серьёзно.

Сейчас тишина была просто тишиной.

Ну и хорошо, — сказал я себе. — Так и должно быть. Так было до неё и будет после.

Пошёл в кабинет.

Работалось хуёво.

Это мягко говоря.

Открывал отчёты и не видел. Виктор звонил, я отвечал по делу, отключался. Три договора ждали подписи — два подписал, на третьем завис. Смотрел в текст минут двадцать. Цифры и слова стояли на месте, но никакого смысла не несли.

Не думай, — сказал я себе.

Работай.

Не помогало.

Думал о том, как она ходила по этому дому. Медленно, с книгой под мышкой, иногда говорила вслух сама себе что-нибудь про книгу или про то что за окном и сама же отвечала. Как будто ей было интересно собственное мнение.

Думал о том, как она засыпала в кресле у окна в библиотеке — в первый же день. Я нашёл её там вечером, она спала с книгой на колене, Нина тихо поставила рядом чай и ушла.

Думал о рояле. О «до-ре-ми». О том как она сидела на банкетке и называла это Шопеном с совершенно серьёзным лицом.

О том как спросила — умеешь ли удивляться.

Когда сказала «я знаю» про виски.

Мудак, — сказал я себе. — Клинический идиот.

Встал. Налил виски — щедро, не два пальца как обычно.

Выпил.

Налил ещё.

Выпил.

Поставил стакан.

Посмотрел на папоротник в горшке — он стоял в библиотеке у окна, тёмно-зелёный, живой. Молчал. У него это хорошо получалось.

Вероника приехала ещё раз, через неделю.

Я позвонил, потому что надо было что-то делать. Нельзя сидеть в пустом доме и смотреть на кресло у окна, которое стоит чуть ближе к свету.

Нельзя, — сказал я себе. — Это ненормально. Ты взрослый человек.

Позвонил.

Она приехала.

Снова всё правильно — умный разговор, она знала, что делает, я знал, что делаю.

Я лежал рядом и смотрел в потолок.

Она что-то сказала.

Я не услышал.

— Что? — спросил я.

— Ты здесь? — повторила она. Без обиды, спокойно — просто спросила.

— Да.

— Не похоже.

Я посмотрел на неё. Она смотрела на меня — умно, без иллюзий.

— Извини, — сказал я.

— Всё нормально. — Небольшая пауза. — Есть другая?

Пауза с моей стороны.

— Нет, — сказал я.

Она кивнула. Не поверила — я видел. Но не стала спорить. Умная женщина.

Утром надела пальто, сказала «удачи тебе», без поцелуя в щёку и уехала.

Больше не приедет, — подумал я, закрывая дверь.

И почувствовал — ничего. Абсолютный ноль. Никакого сожаления, никакого облегчения.

Просто — ничего.

Есть другая.

Нет никакой другой.

Есть пустой дом — большой, правильный, дорогой. Есть папоротник в библиотеке который стоит у окна и молчит. Есть кресло которое стоит чуть ближе к свету, потому что она его так поставила и я велел Нине не возвращать на место.

Не велел.

Почему не велел — это был вопрос, на который я не хотел отвечать.

Я встал. Подошёл к зеркалу в холле — большое, в деревянной раме, висит здесь семь лет.

Смотрел на своё отражение.

Долго.

— Ты идиот, — сказал я. — Конченый идиот.

Отражение смотрело на меня с полным согласием.

Ночью не спал.

Лежал. Смотрел в потолок — правильный, без завитков. Думал о Веронике: умная, красивая, без лишних историй, всё что надо. Всё правильно.

Скучно как смерть.

Вот именно, — сказал я себе. — Скучно. Потому что не она. Потому что с ней — другое. Потому что она спрашивала умеешь ли удивляться и говорила про эмпатию которая неэффективна и называла меня жестоким и смеялась над своими собственными шутками раньше, чем заканчивала их. Потому что с ней этот херов дом был живым, а без неё — просто дом.