Не люби меня

Глава 30. Сломанный

Карина

Я не разговаривала с ним два дня.

Не демонстративно — это было бы слишком очевидно, и вообще демонстративное молчание требует энергии, которой у меня не было. Просто не разговаривала. Отвечала на прямые вопросы. Ела. Ходила в библиотеку и притворялась, что читаю. Бегала на тренажёре дольше обычного — час, потом полтора и думала в движении, потому что в движении думается иначе. Честнее что ли.

Думала много.

За завтраком в среду он спросил:

— Как спала?

— Нормально, — сказала я.

Это было его слово. Он говорил «нормально» на все мои вопросы про сон и дела и самочувствие — три дня подряд, как стена. Теперь я говорила «нормально» в ответ на его вопрос.

Симметрия.

Он заметил — я видела по тому, как чуть изменился взгляд, на секунду, почти незаметно. Но ничего не сказал.

Мы ели молча.

Нина принесла кофе с молоком, без вопроса, как всегда. Я смотрела на кружку и думала о том, что она делает это автоматически уже несколько недель. Потому что он сказал. Потому что он запомнил.

Человек, который подставил моего брата запомнил, как я пью кофе.

Жизнь — сложная штука.

Это был мой вывод за два дня осмысления. Лаконично и в точку.

На третий день я вышла в сад.

Снег лежал везде — ровный, белый, нетронутый кроме дорожек, которые Пётр Иванович расчистил накануне. Деревья стояли под снегом тихо, кусты были укрыты.

Я шла медленно, без цели — просто шла, дышала холодным воздухом, давала ногам делать своё дело пока голова занимается своим. Это работало — движение помогало думать линейно, без кругов. Шаг за шагом, мысль за мыслью.

Я думала о злости.

Она пришла и была настоящей — это я знала точно. Он подставил Макса. Организовал ловушку. Использовал брата как инструмент, чтобы получить меня. Это не нормально. Это не оправдывается ни кофе на тумбочке, ни папоротником в горшке и тем фактом что у него красивые руки.

Объективно плохо.

Я знала это. Я также знала кое-что ещё. Знала, что он вырос в семье, где отец проигрывал деньги — не в карты, в бизнес, что хуже, потому что с иллюзиями. Знала, что он вышел на ринг платить чужие долги. Шесть лет, шрамы, «потому что умел». Знала, что выстроил всё это — дом, бизнес один, без помощи, без права на ошибку, потому что ошибки стоили дорого.

Знала, что никогда не учился просто подойти и сказать «ты мне нравишься». Потому что в его мире всё через план и расчёт. Потому что план и расчёт работали. Потому что никто не показал, что можно иначе.

Это не оправдание, — сказала я себе твёрдо. — Это не снимает ответственности и не делает то, что он сделал нормальным.

Но это — объяснение.

Разница между оправданием и объяснением была важной. Я думала об этом на третьем круге вокруг сада по дорожке, мимо засыпанных снегом кустов, мимо восточной стены.

Есть люди, которые делают плохое потому что им нравится делать плохое.

Есть люди, которые делают плохое потому что не знают как иначе.

Первых не жалеют или жалеют, но это другой разговор.

Вторых жалеть сложнее.

Намного сложнее.

Особенно когда второй — это человек, который спрашивает про сериалы совершенно серьёзно и держит за руку, как своё.

Я остановилась у восточной стены. Постояла. Развернулась и пошла в свою комнату.

Там я оттаяла — буквально и фигурально. Села в кресло у окна, завернулась в плед который Нина зачем-то оставила на подлокотнике — или специально оставила, что не исключено. Смотрела на папоротник в горшке у окна.

Тёмно-зелёный. Живой. Терпеливый. Стоит там куда его поставили, растёт там где мало света. Не жалуется. Не требует особого внимания. Им много не надо.

— Повезло тебе, — сказала я ему.

Папоротник промолчал с видом существа, которому действительно повезло, и оно об этом прекрасно знает.

Я думала о том, что Алексей — не плохой человек.

Это было важное и неудобное открытие. Не новое, я чувствовала это с ночи, когда он пришёл нетрезвым и говорил про отца, с рояля, с Патриарших. Но сейчас, после правды про Макса, это стало острее. Отчётливее. Как фокус который наконец навели.

Не плохой.

Сломанный.

Это разные вещи. Важно понимать разницу. Плохой человек делает плохое, потому что ему это нравится, или потому что так удобно, или потому что другие люди для него не существуют как полноценные. Сломанный делает плохое, потому что не знает как иначе. Потому что его жизнь была устроена так что иначе не работало. Потому что инструменты в наборе у него только такие.

Первых — не жалеют.

Вторых жалеть сложнее.

Потому что видишь человека внутри ситуации, а не только ситуацию.

Это утомляло, если честно. Было бы проще если бы он был просто плохим человеком.

Вечером он нашёл меня в библиотеке. Вошёл без стука, как всегда, это его стиль, стучать считает лишним. Остановился у порога. Смотрел на меня. Я смотрела на него.

Молчание.

Долгое — то самое которое бывает перед важным разговором. Оба знали, что он будет и оба медлили.

— Садись, — сказала я наконец.

Он сел в кресло напротив. Локти на коленях. Смотрел прямо — без уклонений, без телефона, без дистанции в три слоя.

Просто смотрел.

— Я злюсь на тебя, — сказала я.

— Я знаю.

— По-настоящему. Не как раньше, когда говорила «ненавижу тебя» в потолок и это было про что-то другое, про физиологию и растерянность. Сейчас я злюсь по-настоящему. За Макса.

— Знаю, — повторил он.

— И при этом, — я помолчала секунду, — я тебя понимаю. Это две разные вещи, которые существуют во мне одновременно. Злость и понимание. Я проверила. Они не исключают друг друга, просто с ними неудобно.

Он смотрел на меня.

— Ты не должна меня понимать.

— Я знаю, что не должна. Но я понимаю. — Я посмотрела на него. — Ты не умеешь по-другому не потому, что не хочешь, потому что не знаешь как. Тебя никто не учил как делать иначе. Это не оправдание, я понимаю, что это не оправдание.

Тишина.

Долгая, плотная, тяжёлая.

— Это не оправдание, — сказал он тихо.

— Нет, — согласилась я. — Но правда. Какая есть.

Он смотрел на меня и в его взгляде было что-то что я видела очень редко. Что-то незащищённое. Как будто броня была, но с такой трещиной, которая уже не справлялась с задачей прятать.

— Что ты хочешь от меня? — спросил он.

Хороший вопрос.