Не люби меня

Глава 24. Противостояние

Карина

Всё началось с можжевельника.

Я не шучу.

Пётр Иванович пришёл в пятницу, как обычно, как по расписанию и я вышла в сад, потому что в доме у меня заканчивались причины не выходить. Показала ему куст у северной стены. Он посмотрел, покивал, сказал что-то про корни и дренаж.

Мы постояли рядом минут десять.

Это был лучший разговор за неделю.

Не потому что Пётр Иванович был особенно интересным собеседником — он был немногословным и в основном говорил про землю и погоду. Просто это был живой человек, который разговаривал со мной не в рамках контракта.

Я вернулась в дом в хорошем настроении.

Что само по себе было подозрительно.

За ужином Алексей спросил:

— Ты разговаривала с садовником?

— Да, — сказала я. — Про можжевельник. Ты знал, что он погибнет весной, я говорила?

— Да.

— И?

— Пётр Иванович разберётся.

— Он разберётся быстрее, если ему помочь. Там нужен дренаж, он сказал. И ещё — у восточной стены есть место, куда не доходит свет. Там можно было бы посадить что-нибудь теневыносливое. Папоротник, например.

Алексей смотрел на меня.

— Ты разбираешься в садоводстве?

— Нет. Но я умею слушать. — Я взяла бокал. — Это называется эмпатия. Мы уже обсуждали.

Что-то в его взгляде — то самое маленькое, почти ничего.

— Обсуждали, — согласился он.

— Ты сказал «неэффективно».

— Я помню.

— И ты по-прежнему так думаешь?

Пауза.

Он смотрел на меня долго, с тем выражением, которое я так и не научилась читать до конца. Закрытое, спокойное и одновременно что-то под поверхностью, что он не выпускал наружу.

— Нет, — сказал он.

Одно слово.

Я смотрела на него.

Он вернулся к тарелке.

После ужина я осталась в столовой.

Нина убрала тарелки. Принесла чай. Ушла.

Алексей сидел напротив с документами — он иногда работал за столом после ужина, если не уходил в кабинет. Я пила чай и смотрела в окно и думала о папоротниках, о можжевельнике, о том, что срок контракта идёт к концу.

Почти к концу.

Я думала об этом и что-то внутри делало что-то неприятное. Не страх. Не облегчение.

Что-то среднее, у которого не было хорошего названия.

— Что ты будешь делать, когда я уйду? — спросила я.

Алексей поднял взгляд.

— В каком смысле?

— В прямом. Скоро меня здесь не будет. Ты будешь ужинать один. Разговаривать с Ниной про расписание. Смотреть в окно на сад.

— Я так жил до тебя.

— Я знаю, — сказала я. — Мне и интересно тебе не скучно так жить?

Пауза.

— Нет, — сказал он.

— Опять врёшь.

Он смотрел на меня.

— Карина, ты задаёшь много вопросов.

— Я официантка на заочном юрфаке, — сказала я. — Вопросы — это профессиональное. На юрфаке учат спрашивать. В «Шафране» учат молчать. Я нахожусь в творческом конфликте с самой собой.

Что-то в его взгляде. Совсем маленькое. Но я видела.

— Твой юмор, — сказал он.

— Что — мой юмор?

— Он появляется, когда ты нервничаешь.

Я смотрела на него.

— Это наблюдение или диагноз?

— Наблюдение.

— И что ты с ним делаешь?

— Запоминаю.

Я открыла рот и закрыла.

Потому что «запоминаю» в его исполнении было примерно так же весомо, как «ты запомнишь» тогда у рояля. И от обеих фраз у меня происходило что-то в районе рёбер, чему я давно и упорно отказывалась давать название.

Просто категорически отказывалась.

— Ты не Бог, — сказала я.

Он смотрел на меня.

— Что?

— Ты ведёшь себя так, как будто всё знаешь заранее. Всё просчитал, всё предусмотрел, всё запомнил. И всё про всех знаешь. — Я поставила кружку. — Но ты просто человек, который очень хорошо научился прятаться за спокойствием и равнодушием.

Тишина.

Долгая.

За окном качались деревья — тёмные силуэты на тёмном небе. В столовой горели свечи, и в их свете его лицо было другим — мягче, что ли. Или мне казалось.

— Может быть, — сказал он наконец.

Я не ожидала этого.

Совсем.

— Что может быть? — спросила я осторожно.

— Может быть, ты права.

Я смотрела на него.

Он смотрел на меня спокойно, как всегда, но в этом спокойствии было что-то новое. Что-то, что появилось, наверное, в ту ночь, когда он сидел в кресле у окна и говорил про отца и шесть лет на ринге.

— Ты меня пугаешь, когда так говоришь, — сказала я.

— Почему?

— Потому что с жестоким тираном всё понятно. — Я взяла кружку снова, просто чтобы держать что-нибудь в руках. — А с человеком, который говорит «может быть, ты права» совсем непонятно.

Пауза.

— Что непонятно?

— Что с тобой делать.

Он молчал секунду.

— Ничего не нужно со мной делать, — сказал он.

Это прозвучало почти как "не пытайся" или "не надо".

Я допила чай. Встала.

— Спокойной ночи, — сказала я.

— Спокойной ночи.

Я пошла к двери. Остановилась, обернулась.

— Посади весной папоротник у восточной стены, — сказала я. — Там ему хорошо будет.

Он смотрел на меня.

Молчал.

Я ушла.

В комнате я переоделась, легла, выключила свет.

Смотрела в потолок.

Двенадцать завитков. Я их знала, как собственное имя.

Думала о том, что сказала. «Ты просто человек, который очень хорошо научился прятаться за спокойствием и равнодушием».

И он сказал: «может быть».

Не разозлился. Не закрылся. Не ушёл.

Сказал «может быть».

«Может быть» — это дверь, которую кто-то оставил приоткрытой.

Я уже знала, что бывает, когда я вижу приоткрытую дверь.

Я закрыла глаза.

Постаралась не думать. Получилось не очень.

За окном шумел ветер — всё тот же, методичный, которому нет дела до того, что происходит в этой комнате.

Он пришёл за полночь.

Дверь открылась тихо.

Шаги знакомые, уверенные. Я лежала неподвижно и ждала.

Он подошёл к кровати. Остановился.

Молчал.

Я открыла глаза.

Смотрела на него в полутьме, в тишине и видела что-то, чего не видела раньше. Не злость. Не холод. Что-то напряжённое — как бывает, когда человек очень хорошо держит себя в руках и от этого ещё заметнее, что держит.

— Ты права, — сказал он тихо.

Я смотрела на него.

— В чём?

— Я прячусь.

Тишина.

— Я знаю, — сказала я.

— Это не меняется ничего.

— Я знаю. — повторила я.