Не люби меня

Глава 14. Два дня

Карина

Он уехал утром.

Сказал за завтраком — коротко, между кофе и тостом, как говорят о погоде: «меня не будет несколько дней. Нина знает, что нужно». Встал, застегнул пиджак, вышел.

Я сидела за столом и смотрела на его недопитый кофе.

Несколько дней. Два? Три?

Несколько дней без этого взгляда, без этой тишины за ужином, без шагов в коридоре после полуночи.

Я допила свой кофе.

Смотрела на его чашку и ловила себя на странном: в доме стало просторнее и одновременно пустее. Оба ощущения мне не нравились. Первое, потому что означало, что при нём я сжимаюсь. Второе, потому что означало всё остальное.

Встала.

Пошла в сад.

Первый день был хорошим.

Нет — первый день был отличным. Я делала что хотела, ела когда хотела, разговаривала с Ниной, которая, как выяснилось, умеет улыбаться, просто делает это редко и по особым случаям.

Особым случаем оказался мой вопрос про сад.

— Кто за ним ухаживает? — спросила я, когда она принесла мне обед в библиотеку.

— Садовник Пётр Иванович, — сказала она. — Приходит по вторникам и пятницам.

— А зимой?

— Зимой тоже. — Она поставила тарелку и чуть помолчала. — Алексей Дмитриевич говорит, что сад должен быть аккуратным всегда. Даже зимой.

Я посмотрела на неё.

— Он сам это сказал?

— Сам.

Я смотрела в окно на тёмные дорожки, на ухоженные кусты под серым ноябрьским небом.

Интересно.

— Он давно здесь живёт? — спросила я.

Нина помолчала — как раз столько, сколько нужно, чтобы решить, отвечать или нет.

— Семь лет, — сказала она наконец. — С тех пор, как купил этот дом.

— А до этого?

— Не знаю, — сказала она. И по тому, как она это сказала, я поняла — знает. Не скажет.

Я кивнула. Взяла вилку.

— Спасибо, Нина.

Она вышла.

Я ела и смотрела в окно и думала о том, что люди, которые покупают большие дома и следят за тем, чтобы сад был аккуратным даже зимой — такие люди обычно что-то потеряли. Что-то, чего в доме нет, сколько ни покупай.

Или кого-то.

После обеда я пошла в библиотеку — не читать, просто сидеть. Потом всё-таки начала читать. Потом задремала в кресле у окна, и когда проснулась — за окном было уже темно, и Нина принесла чай, как будто знала.

Может, знала.

Вечером я позвонила Максу.

Он ответил после первого гудка — радостный, громкий, сразу начал рассказывать про курсы, про преподавателя, про какого-то Димона из группы, который смешной. Я сидела на кровати и слушала закрыв глаза, держа телефон двумя руками и думала, что голос брата это лучшее, что я слышала за последние дни.

— Карин, ты где? — спросил он наконец.

— За городом, — сказала я.

— С кем?

— По работе.

Пауза.

— Ты врёшь, — сказал он.

— Макс.

— Ты всегда так говоришь, когда врёшь. «Макс» и пауза.

Я открыла глаза. Посмотрела в потолок.

Двенадцать завитков.

— Всё хорошо, — сказала я. — Я справляюсь.

— Это тоже не ответ.

— Расскажи ещё про Димона.

Он рассказал. Долго, с деталями, с интонациями, и я слушала, и улыбалась в темноте, и думала о том, что он вырастет нормальным человеком. Несмотря ни на что.

Хотелось бы верить.

— Карин, — сказал он под конец. — А этот... у кого долг был. Он нормальный вообще?

Я помолчала секунду дольше, чем следовало.

— Долга больше нет, Макс. Забудь.

— Я не про долг. Я про тебя.

Восемнадцать лет. Когда он успел научиться задавать правильные вопросы непонятно. Точно не у меня: я всю жизнь училась на них не отвечать.

— Спи, — сказала я. — У тебя завтра курсы.

Потом я легла спать и спала хорошо, крепко, без шагов в коридоре.

Второй день начался нормально.

С утра в саду работал Пётр Иванович — я увидела его из окна и вышла. Просто так. Подышать.

Садовник оказался маленьким, крепким, в брезентовой куртке, с лицом человека, который семьдесят лет прожил на свежем воздухе и ни о чём не жалеет. Он подрезал что-то у дорожки и на моё «здравствуйте» кивнул, не удивившись, — как будто девушки из дома выходили к нему каждый вторник.

— Красивый сад, — сказала я.

— Ухоженный, — поправил он. — Красивый он в мае. Сейчас — ухоженный.

Мы помолчали. Он щёлкал секатором.

— А хозяин сюда выходит? — спросила я.

Пётр Иванович посмотрел на меня из-под кепки. Хитро, по-стариковски.

— Выходит, — сказал он. — По утрам, рано. Стоит вон там, у яблони, минут десять. Кофе пьёт. Потом уходит.

— Просто стоит?

— Просто стоит. — Секатор щёлкнул. — Семь лет стоит. Я уж привык.

Я посмотрела на яблоню — старую, разлапистую, единственное дерево в этом саду, которое выглядело не по линейке.

— Она тут раньше дома росла, — сказал Пётр Иванович, проследив мой взгляд. — Он, когда строился, велел всё снести, а её оставить. Единственную.

Я кивнула и пошла в дом.

И до самого обеда думала про яблоню, которую велели оставить, — человек, который «неэффективно» говорит про эмпатию.

Завтрак в одиночестве — Нина принесла всё то же самое, что обычно, только стол казался большим. Я читала. Бегала на тренажёре. Снова читала.

К обеду что-то начало меняться.

Не снаружи — снаружи всё было как вчера. Та же тишина, тот же сад, та же Нина с нейтральным лицом. Что-то менялось внутри — тихо, незаметно, как меняется давление перед дождём.

Я не сразу поняла что.

Поняла к вечеру, когда сидела в библиотеке и поймала себя на том, что прислушиваюсь к звукам за дверью. Не потому что ждала чего-то конкретного. Просто прислушивалась.

«Вот так», — сказала я себе.

И закрыла книгу.

И открыла снова.

И перечитала одну и ту же страницу четыре раза.

Вечером я бродила по библиотеке — просто так, без цели, водила пальцами по корешкам. Разные книги — классика, история, что-то по экономике, несколько детективов. Я остановилась на детективах — взяла один, перелистнула.

На внутренней стороне обложки было написано карандашом — мелко, почти неразборчиво:

«Читать в поезде. Дочитать».

И дата — восемь лет назад.

Я смотрела на эти слова долго.

Почерк был другим — не тем чётким, без лишних завитков, которым он писал мои условия контракта. Этот был быстрым, небрежным. Почерк человека, который торопился или не думал, что пишет.

«Читать в поезде».

Значит, был поезд. Значит, было куда-то ехать — восемь лет назад, до этого дома, до этого сада, до всего.

Я поставила книгу обратно.

Постояла.