Страница 74 из 86
— Человека, который открыл дверь машины. Его голос. Запах. Кольцо на руке.
— Какое кольцо?
— Серебряное, с чёрным камнем. Он наклонился, когда распылял эту гадость.
Я достала телефон.
— Ты говорила следователю?
— Тогда голова раскалывалась. Не вспомнила.
— Это мог быть Кирилл?
— Покажи фотографию.
Я нашла снимки.
На руке Кирилла было массивное кольцо с тёмной вставкой.
Мама посмотрела.
— Он.
— Уверена?
— Да.
— Но он сказал, что детей забрал Роман, а сам появился на базе позже.
— Значит, врёт.
Или Роман вёз их вместе с Кириллом с самого начала.
Если мама опознает Кирилла, он может решить сотрудничать активнее.
Я позвонила Берестову.
Он приехал через час с фотографиями для официального опознания.
Мама выбрала Кирилла без колебаний.
После процедуры следователь вышел со мной в коридор.
— Это меняет ситуацию, — сказал он.
— Как?
— Лаврентьев утверждал, что не участвовал в нападении на транспорт и приехал на базу по вызову Воронцова. Теперь его версия рушится.
— Он даст новые показания?
— Вероятно, попытается снизить собственную ответственность.
— И расскажет правду о Романе.
— Ту часть правды, которая ему выгодна.
Я уже научилась не требовать от людей чистоты мотивов.
Иногда предатель говорил правду не потому, что раскаивался, а потому что боялся большего срока.
Правда от этого не становилась менее полезной.
— Есть новости от Павла? — спросила я.
— Почему от него должны быть новости?
— Он участвовал в разговоре о плане удержания детей.
— Его вызвали на допрос. Утверждает, что обсуждал исключительно законные способы изменения места проживания.
— На записи он спрашивает: «А если она не сорвётся?»
— Говорит, что речь шла о ваших переговорах.
— Лжёт.
— Это предстоит доказать.
Я посмотрела на палату матери.
— Он не такой, как Роман. Павел испугается тюрьмы.
Берестов поднял брови.
— Вы предлагаете мне метод допроса?
— Я предлагаю не считать его верным до конца.
Следователь чуть заметно улыбнулся.
— Я и не считаю.
Детей выписали на следующий день.
Мы поселились у мамы, пока искали новое жильё.
Вечером Соня сидела на кухне и рисовала.
На листе было четыре человека.
Я.
Она.
Миша.
Артём.
Отец стоял на другом краю бумаги, за серой решёткой.
— Это тюрьма? — спросила я.
— Да.
— Кто тебе сказал?
— Миша.
— Папа пока не в тюрьме. Он в месте, где ждёт суда.
— Там тоже решётки?
— Наверное.
— Тогда какая разница?
Я села рядом.
— В тюрьму отправляют после того, как суд решает, что человек виноват.
— А ты не знаешь?
— Я знаю, что он сделал. Но решение принимает суд.
— Почему не ты?
— Потому что нельзя, чтобы один человек решал всё.
Она задумалась.
— Папа так делал.
— Да.
— Поэтому он плохой?
— Он сделал плохие и опасные вещи.
— Но сам не плохой?
Я не знала, где проходит граница между поступком и человеком, когда поступков становится слишком много.
— Люди сложнее одного слова, — сказала я. — Иногда они делают добро. Иногда причиняют боль. Важно, признают ли они, что сделали, и пытаются ли исправить.
— Папа исправит?
Я вспомнила сделку.
Дом в обмен на ложь.
— Пока нет.
Соня добавила к рисунку маленькую дверь в решётке.
— Это чтобы он мог выйти, если станет хорошим.
Я не стала говорить, что тюрьма работает иначе.
Ребёнку нужна была дверь.
Пусть хотя бы на бумаге.
Миша вошёл на кухню.
Увидел рисунок.
— Он не станет.
— Откуда знаешь? — спросила сестра.
— Потому что папа никогда не говорит «я виноват».
Я посмотрела на сына.
— Когда ты это заметил?
— Он всегда говорит, что ты заставила.
Слова ребёнка подвели итог всему делу точнее экспертиз.
Пока Роман не мог сказать «я сделал», никакая дверь не открывалась.