Игра с огнём: Тень его сердца

— Всё, — выдохнул он, и в этом слове был итог, приговор и обещание.

— Я надеюсь, что свадьбы же не будет? — выдохнула я, всё ещё чувствуя холодок металла на пальце и пытаясь осмыслить происходящее.

Его губы дрогнули в короткой, безрадостной ухмылке. В его глазах вспыхнул тот самый фанатичный огонь, смесь одержимости и непоколебимой воли.

— Будет, — прозвучало, как приговор, не оставляющий пространства для дискуссий. — Я устрою блядь пышную свадьбу. Но после того, как ты родишь.

Он сделал паузу, его взгляд заострился, словно он уже видел эту картину перед собой — не как праздник, а как стратегическую операцию.

— Все пьесы, все журналисты будут писать об этом. Каждая сволочь на Восточном побережье должна будет прочитать утром на первой полосе, кто ты такая. Чья ты.

Он отпустил мою руку и сделал шаг к перилам, окидывая взглядом ночной город, как генерал осматривает поле будущей битвы.

— Я специально куплю территорию для этого. Чтобы было место. Большое. Чтобы все поместились. — Он повернулся ко мне, и его лицо было освещено холодным светом луны, делая черты ещё более резкими. — И найму дохера охраны. Каждый гость будет перепроверен десять раз. Каждый куст, каждый камень. Ни один посторонний муравей не просочится.

Он говорил об этом не с радостью, а с ледяной, хищной решимостью. Это была не мечта о празднике, а план по окончательному и бесповоротному утверждению своего права. Свадьба как акт тотального владения, как финальная точка, после которой никаких сомнений, никаких вопросов о его собственности быть не может.

— Это ведь должно быть по любви, — прошептала я, и мой голос прозвучал тише шелеста ночного ветра, но он заставил его замереть. — Ты не должен это делать просто потому, что хочешь заявить свои права.

Я сделала шаг к нему, преодолевая холодное пространство, отделявшее нас у перил. Моя рука поднялась и легла ему на грудь, чуть приминая дорогую ткань пиджака, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы и ровный, слишком контролируемый стук его сердца.

— Я хочу, чтобы ты полюбил меня, Энтони. По-настоящему. Не как вещь. Не как трофей. Я хочу научить тебя этому. Если это вообще возможно, — добавила я с лёгкой, горьковатой улыбкой.

Моя ладонь лежала на его груди, как живое, тёплое пятно в ледяной броне его самообладания.

— Я хочу, чтобы когда родился наш ребёнок, он рос в любви. С обеих сторон. Чтобы он видел не холодные расчёты и тиранию, а чтобы он знал, что его родители... — я запнулась, подбирая слова, которые казались такими хрупкими и неуместными в его мире. — Что они выбрали друг друга. Не только из долга или одержимости. А из-за чего-то большего.

Я смотрела ему в глаза, пытаясь разглядеть в их бледной, ледяной глубине хоть трещинку, хоть отблеск чего-то, что не было голым и животным страхом потерять.

— Я ведь не прошу невозможного? — прошептала я уже почти беззвучно, и мой голос дрогнул, затерявшись в шелесте ночного ветра. Он был таким тихим, таким хрупким, что казалось, он вот-вот разлетится на тысячи осколков о его каменное молчание.

Он смотрел на меня долго и неотрывно. Его бледные, ледяные глаза, обычно столь быстрые и оценивающие, теперь были неподвижны. Они впивались в меня, словно пытались проникнуть под кожу, в самую душу, чтобы найти там обман или слабость. Его губы, тонкие и обычно плотно сжатые, на мгновение сомкнулись, затем разжались, словно он хотел что-то сказать, но слова застревали где-то глубоко внутри, в том месте, где десятилетиями царила лишь тишина и холод.

— Во мне нет места любви, — прохрипел он наконец, и его голос прозвучал низко, глухо, будто из самой глубины его существа, из той самой бездны, которую он так тщательно скрывал. Это был не отказ, не злость. Это была констатация факта, произнесённая с той же безжалостной честностью. — Я человек, не знающий любви и не дающий её.

Тишина повисла между нами, тяжёлая и густая. Я видела, как напряглись его скулы, как камень лёг на его плечи. Он не отворачивался, он принимал мой взгляд, но в его глазах не было ничего, кроме пустоты старой, незаживающей раны.

— Энтони, я люблю тебя, — сказала я, и на этот раз мой голос не дрожал. Каждое слово было выстрадано, выжжено всей той болью и страхом, что мы прошли. — Ребёнок будет любить тебя. Мы будем любить тебя.

Энтони посмотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло. Не лед, не холодная ярость — глубже, темнее. Та самая трещина в граните, из которой выползает на свет давно подавляемое безумие.

Тень скользнула по его лицу, исказив знакомые черты. Его дыхание стало чуть громче, чуть резче, свистя сквозь сжатые зубы. Он не отводил взгляда, но теперь в его бледных глазах плясали не искры, а целые языки того самого дикого, первобытного пламени, которое я и боялась, и жаждала увидеть.

— Любить... — он прошипел это слово, будто пробуя его на вкус и находя его горьким, ядовитым. — Ты думаешь, это меня спасёт? Или сломает окончательно?

Его рука дрогнула, и он резко, почти грубо, схватил мою, ту, на которой теперь красовалось его кольцо. Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони с такой силой, что кости затрещали. Я замерла.

— Они уже здесь, Льдинка, — его голос стал низким, вибрирующим, словно рычание зверя, загнанного в угол. — Эти демоны... Ты зовёшь их сама, своей любовью, своей надеждой. Ты открываешь дверь.

Он притянул мою руку к себе, прижал её к своей груди. Я чувствовала бешеный стук его сердца — не ровный и контролируемый, а хаотичный, яростный.

— Они не знают, что делать с этим. Со мной... который вдруг стал кому-то нужен. Которому... — он задохнулся, и в его глазах мелькнула настоящая, животная паника, — которому есть что терять.

Его другая рука впилась мне в плечо, не давая отступить, прижимая к себе. Я стала просто дрожать от таких слов.

— Они хотят уничтожить это. Уничтожить тебя. Потому что ты — слабость. Ты — дыра в броне. И я... — он зажмурился, будто от боли. — Я не знаю, смогу ли я их удержать. Когда они поймут.

Он снова посмотрел на меня, и его взгляд был полон той самой одержимости, того хаоса, что разрывал его изнутри.

— Ты не понимаешь, что ты сделала? Ты вложила в меня бомбу. И теперь я не знаю, кого она убьёт первым — тебя, меня, или всех, кто посмеет к тебе приблизиться.

— Энтони... — прошептала очень тихо я.

Уголок его губ дрогнул в едва уловимой, безжизненной улыбке.

— А в чём проблема убить тебя? — его голос прозвучал тихо, почти задумчиво, будто он и правда взвешивал эту возможность. — И слабости не будет.