Страница 94 из 187
Он не среагировал. Вместо этого его взгляд стал пристальным, изучающим.
— Ты голодная?
Вопрос был настолько неожиданным и бытовым, что я на секунду растерялась, не понимая подвоха.
— Ну, если честно, то да, — спокойно ответила я, всё ещё не видя ловушки.
Он улыбнулся — медленной, хищной, знающей улыбкой. И его пальцы потянулись к пряжке своего ремня, начиная её растегивать. Я моментально шлёпнула его по руке, отбрасывая её прочь.
— Так и знала! Не меняешься! — прошипела я, чувствуя, как по щекам разливается краска. — Все, пошли уже.
Его низкий, бархатный смех прокатился по кабинету, заполняя пространство между нами. Он не стал настаивать, лишь провёл большим пальцем по моей горящей щеке, властно и коротко.
— Покормим. Там. Не переживай, Льдинка, я всё помню. Но смотреть, как ты ешь, буду всё равно. Мне нравится.
Его рука снова легла на мою спину, на этот раз решительно направляя к выходу. Он открыл дверь, пропуская меня вперёд, и его фигура в дверном проёме на мгновение перекрыла весь свет.
— Шон! — его голос, громовый и властный, раскатился по холлу, заставляя даже воздух замереть. — Тащи свою строптивую принцессу.
Он обернулся ко мне, когда мы уже вышли из особняка и в его глазах плясали те самые знакомые искры — смесь одержимости, собственничества и дикой, непредсказуемой нежности.
— Ты знаешь о них? — удивлённо спросила я, останавливаясь у чёрного блестящего кузова машины. — То есть погоди. А он мне сказал, что это секрет.
Энтони открыл передо мной дверь, его движение было отточенным и автоматическим. Он даже не взглянул на меня, его внимание было приковано к охранникам, занимавшим свои позиции вокруг.
— Льдинка, я босс, а Шон мой подопечный. Секретов от меня у него не может быть, — его голос был ровным, как гудение мотора, уже готового к движению.
— Но мой-то был, — не сдавалась я, позволяя ему буквально вложить меня на заднее сиденье. Кожаный салон пахло холодом и дорогим средством для ухода. — Шон самый первый узнал, что я беременна.
Энтони обогнул машину и устроился рядом. Дверь захлопнулась с глухим, герметичным щелчком, изолируя нас от внешнего мира. Только теперь он повернул ко мне голову. В полумраке его глаза были бледными, как зимнее небо.
— Это не в счёт, — отрезал он.
— Ну он же тебе не рассказал всё-таки, — прошептала я, чувствуя, как по коже бегут мурашки.
Он на секунду задумался, его взгляд упёрся в тонированное стекло, за которым метались тени охранников, завершавших последние приготовления.
— Вообще, я подозревал ещё с того момента, как вернулся из больницы, — тихо признался он, и в его голосе впервые зазвучала не привычная уверенность, а что-то другое. Напряжённая, невысказанная дума. — Но моя гордость и уверенность не позволяли мне этого признать. Я просто тогда вбил себе в голову, что ты не беременна. И всё.
Он резко мотнул головой, словно отгоняя навязчивую мысль, и его взгляд снова стал твёрдым, привычно-холодным.
— Неважно. Сейчас важно другое.
С последними словами двигатель заработал почти бесшумно, и кортеж тронулся с места, плавно выезжая за ворота. Он откинулся на спинку сиденья, его рука нащупала мою и сжала её — не для утешения, а как бы помечая, напоминая о себе. О том, что всё, что было и будет, — это его территория. Его решение.
Мы ехали около часа. Молчание в салоне было густым, тяжёлым, нарушаемым лишь тихим гуждением мотора и мерным дыханием Энтони. Он не сводил глаз с окна, но я знала — он не видел мелькающие огни. Он просчитывал сценарии, расставлял фигуры на доске предстоящего вечера. А я уже изнывала от этого молчаливого напряжения.
— Там уже все приехали? — наконец не выдержала я, и мой голос прозвучал неестественно громко в этой герметичной тишине.
— Да, — ответил он, не поворачивая головы.
— И Манфреди? И Лоренцо? И остальные Скалли? — выпалила я дальше, стараясь вытянуть из него больше одного слога.
— Да.
— А Риццо? Ты их пригласил?
— Да.
Терпение лопнуло. Я шлёпнула его по плечу — не сильно, но достаточно, чтобы он наконец оторвал взгляд от окна и медленно, как хищник, повернул ко мне голову. Его ледяные глаза сузились, но не от гнева, а с ленивым, почти раздражённым любопытством.
— Хватит говорить только «Да»! — выдохнула я, чувствуя, как от собственной наглости по спине бегут мурашки. — Я сижу тут, вся изведённая, а ты как робот!
На его губах дрогнула тень улыбки — не доброй, а скорее снисходительной, будто он наблюдал за прыжками взволнованного котёнка.
— Что ты хочешь услышать, Льдинка? — его голос прозвучал низко, с лёгкой, дразнящей насмешкой. — Что все они уже там, пьют моё вино и строят догадки?
Я откинулась на спинку сиденья. Он снова уставился на меня своим пронзительным взглядом, который, казалось, видел все мои страхи и трепет.
— Иди тогда вообще к черту, — прошептала я, нахмурившись.
Он снова повернулся к окну. Но его рука, лежавшая на сиденье, медленно сдвинулась и накрыла мою. Пальцы сомкнулись вокруг запястья — нежно, но с такой неотвратимой твёрдостью.
Мы подъехали к нашему старому особняку, который был мне родным. На парковочных местах было много машин, очень много. Ряды блестящих, дорогих иномарок выстроились в безупречные шеренги, словно железная гвардия, собравшаяся на чужой пир. Каждая — доказательство чужого могущества.
Дверь открылась ещё до того, как мы к ней подошли. Энтони вышел первым, его фигура на мгновение заслонила от меня весь этот блеск. Его рука — привычным, властным жестом — нашла мою, его пальцы сцепились с моими в холодный, несгибаемый замок. Не для поддержки. Для демонстрации.
Мы вышли из машины и затем пошли внутрь.
Каждый наш шаг по знакомой гравийной дорожке отдавался в ушах грохотом. Я чувствовала на себе взгляды из темноты — его людей, расставленных по периметру, невидимых, но ощутимых, как давление перед грозой.
И вот — порог. Массивная дубовая дверь, на которой когда-то висел мой венок из сухоцветов. Теперь её держал безликий охранник в чёрном костюме.
Шум ударил в нас, как волна. Гул десятков голосов, смешавшихся в один сплошной, натянутый гул, звон хрусталя, далёкие взрывы приглушённого смеха. Воздух был густым и тяжёлым — запах дорогих духов, сигарного дыма, старого вина и тревоги.
На мгновение в холле воцарилась тишина. Не полная, нет. Но та, что ощутимее любого крика — резкое, внезапное падение громкости, когда десятки пар глаз повернулись к нам, к дверям, к нему. Ко мне.