Страница 93 из 187
30. Холодная страсть
Спустя два дня
Тишина. Не та, что звенящая и натянутая, как струна перед разрывом, а тяжёлая, густая, как свинец. Энтони вроде пришёл в себя. Тот хаос, что разрывал его изнутри, будто уснул, уступив место знакомому, леденящему душу спокойствию.
Он вернулся к себе. К той версии себя, что я знала до всего этого: расчетливой, холодной, неумолимой. Он отдавал приказания Шону ровным, безразличным тоном, его взгляд скользил по мне, как по предмету мебели — оценивающе, но без той пожирающей, безумной интенсивности.
Его безумие было ураганом — слепым, разрушительным, но хоть и жутким, зато честным. Оно обнажало ту бездну, что пряталась под маской. А эта ледяная сдержанность была куда страшнее. Она была гробовой плитой, под которой тлело невысказанное, копилось напряжение, ждало своего часа. Я ловила себя на том, что жду, когда же он сорвётся снова. Каждый его спокойный шаг, каждый ровный вдох отдавались во мне тихим, но навязчивым эхом тревоги.
Я смотрела на него, на его идеально контролируемую осанку, на холодное синее пламя в его глазах, и меня пронзала мысль, острая и беспощадная: лучше бы он остался прежним. Тем холодным монстром, что решал задачи. Тем, кого я хоть как-то понимала. Не этим одержимым демоном, для которого я стала и причиной, и центром, и жертвой.
Но понимание приходило следом, горькое и неумолимое. Я сама открыла эту дверь. Я вошла в его жизнь, в его правила, и дала ту самую клятву. Я протянула руку зверю в клетке, думая, что приручаю его, а на самом деле — сорвала с цепи то, что он десятилетиями скрывал, запирал, подавлял.
Я разбудила в нём не любовь. Не нежность. Я разбудила абсолютное, тотальное чувство собственности, смешанное с животным страхом её потерять. Я взорвала ту цельность, о которой он говорил, и теперь имела дело с последствиями — с существом, разрывающимся между своей природой хищника и новым, незнакомым, мучительным чувством.
И этот хищник, сбитый с толку, напуганный собственной уязвимостью, выбрал тактику выживания — отступить, перегруппироваться, зализать раны. Но я-то видела, что раны не зажили. Они просто ушли внутрь, гноясь под слоем льда. И я жила в тишине, зная, что это затишье — обманчиво. Оно лишь передышка перед новой бурей.
И самое страшное было осознавать, что цепь была сорвана мной. И обратного пути не существовало.
Сегодня должно быть мероприятие. Я не хотела вычурности — только защиту, только доспехи. Потом надела то самое платье. Атлас цвета запекшейся крови холодно обнял тело, напоминая о его словах: «В этом они увидят, кто ты».
Макияж, волны завитых волос — всё это был ритуал. Превращение в ту, кем я должна была быть. До начала оставалось три часа. Слишком много и слишком мало одновременно.
Я вышла из комнаты. Граф, услышав шаги, ринулся ко мне, но я, не глядя, отсекла:
— Нельзя.
Граф послушался и лег обратно на свою лежанку. Я улыбнулась.
Блуждая по коридорам, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь, я наткнулась на Шона. Он стоял, прислонившись лбом к массивной двери в комнату Шарлотты, его поза была воплощением задумчивого раздражения.
— Шон? — позвала я тише, чем планировала.
Он вздрогнул, отпрянул от двери, будто его поймали на чём-то постыдном. Его взгляд скользнул по мне, по платью, по всему моему виду, и на губах дрогнула кривая, усталая ухмылка.
— Виолетта. А я тут вот... — он мотнул головой в сторону злополучной двери. — Стою. Жду.
— Чего ждёшь? — я сделала шаг ближе, и шёлк платья громко зашелестел в тишине. — У нас же мероприятие в другом особняке, да?
— Шарлотту, — поправил он меня, и в голосе прозвучала плохо скрываемая досада. — Да, в другом. Она говорила, что скоро соберётся, но это было сорок минут назад.
Я чуть посмеялась, нервно поправила завиток волос.
— Где Энтони?
— В кабинете, — бросил Шон, уже снова погружаясь в созерцание двери.
Я кивнула и, подхватив подол платья, почти побежала вниз по лестнице. Сердце отчаянно стучало где-то в горле. Мне нужно было его увидеть. Сейчас. До того, как всё начнётся.
Дверь в кабинет была приоткрыта. Я постучала, не дожидаясь ответа, и проскользнула внутрь, прежде чем он успел бы что-то сказать.
Воздух здесь был другим — густым, пропитанным запахом старой кожи, дорогого виски. Он сидел за массивным дубовым столом, спиной к окну, за которым медленно угасал день. В руках он вертел тяжёлое пепельницу, его взгляд был устремлён в одну точку на столе.
Он не сразу посмотрел на меня. Сначала его взгляд упал на дверь, оценивая угрозу моего внезапного появления. Затем медленно, неохотно, поднялся на меня.
И замер.
Пепельница застыла в его пальцах. Лёд в его глазах дрогнул, и на мгновение в глубине вспыхнуло то самое дикое, первобытное пламя, которое я боялась и жаждала увидеть. Он окинул меня взглядом — медленным, обжигающим, всепоглощающим. От макушки с завитыми волосами до пальцев ног, выглядывающих из-под кроваво-красного шелка.
— Льдинка, — его голос прозвучал низко, хрипло, почти как признание.
Он отставил пепельницу и медленно поднялся из-за стола. Его движение было плавным, хищным. Он обходил стол, не сводя с меня глаз, и каждый его шаг отдавался в тишине кабинета глухим стуком каблуков по паркету.
Он остановился в двух шагах, его взгляд пылал. Его рука поднялась, и пальцы, тёплые и твёрдые, коснулись моей щеки, едва не касаясь кожи, лишь чувствуя жар, исходящий от меня.
— Ты готова? — спросил он, и это был не вопрос, а последняя проверка.
Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Его присутствие заполняло комнату, давило, лишало воздуха. Он был центром бури, и я стояла в её глазу, на миг ощущая жуткую, всепоглощающую безопасность.
— Хорошо, — выдохнул он, и его пальцы на мгновение сжали моё плечо, властно, уверенно. — Тогда пойдём. Пора показывать им мою Скалли.
— А в каком особняке мы будем? — прошептала я, всё ещё находясь под гипнозом его пристального взгляда.
— В том, из которого уехали, — отрезал он просто, без всяких пояснений, как будто это было само собой разумеющимся. Его рука легла мне на поясницу — твёрдо, властно, направляюще, — подталкивая к двери. — Пошли, пошли уже, а то я прям тут тебя трахну.
В его голосе не было шутки. Была лишь плоская, животная уверенность и нетерпение, что всегда клокотало где-то прямо под тонкой плёнкой его самообладания.
— Иди на хер, — проговорила я уже почти машинально, беззлобно, отработанным до автоматизма рефреном на его откровенность.