Страница 90 из 187
Платье было красным. Не алым, а глубоким, ягодным, кровавым рубином. Шёлковый атлас облегал торс, а юбка из струящегося шифона ниспадала мягкими складками. Этот цвет был дерзким, властным, опасным.
Я медленно повернулась к нему, ожидая очередной отточенной, убийственной критики.
Но в тишине бутика не прозвучало привычное «сними».
Энтони замер. Вся его расслабленная, немного надменная поза ушла в никуда. Он выпрямился в кресле, его нога медленно опустилась на пол. Взгляд, до этого лениво скользивший по мне, стал пристальным, острым, будто лезвие. В его глазах не было ни раздражения, ни скуки.
Он медленно поднялся. Он не морщился. Он подходил, и его глаза буквально пожирали меня, скользя по линии плеч, по изгибу талии, по складкам кроваво-красного шёлка.
Он остановился в сантиметре, его грудь почти касалась моей спины. В зеркале наши взгляды встретились — мой неуверенный, вопрошающий, и его — горящий ледяным пламенем.
— Вот это, — его голос прозвучал тихо, хрипло, почти как тогда на кухне, но без тени безумия. Только чистая, концентрированная уверенность. — Это — твоё.
Его руки поднялись и легли мне на плечи. Пальцы, тёплые и твёрдые, впились в кожу, властно разворачивая меня к себе, отрывая от моего отражения. Он больше не смотрел на платье. Он смотрел только на меня.
— В этом они увидят, кто ты, — прошептал он и повернул меня, а его губы тронули мой лоб. Движение было стремительным, обжигающим. — В этом они поймут, чья ты. Без всяких клятв. Без слов.
Одной рукой он обхватил мою талию, прижимая к себе, а пальцы другой запустились в мои волосы, слегка откинув голову назад. Его взгляд упал на мои губы.
— Красное, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало что-то вроде восхищения, смешанного с жадностью. — Моё красное. Моя Скалли.
И прежде чем я успела что-то сказать, его губы накрыли мои — не в порыве ярости, а в жестком, безраздельно собственническом поцелуе, который ставил точку. Приговор был вынесен. Споров больше не было.
Он выбрал не платье. Он выбрал доспехи для своей королевы. И цвет этих доспехов был цветом крови и власти. Он отпустил меня, но его рука так и осталась на моей талии, твёрдая и неоспоримая, как наручники из стали и плоти. Его взгляд, всё ещё пылающий тем же ледяным огнём, метнулся к консультанту, застывшему в почтительном отдалении.
— Упакуйте, — бросил Энтони, и это прозвучало не как просьба, а как констатация свершившегося факта. Даже не уточняя, какое именно платье. Оно уже было его собственностью, как и я.
— Не слишком ли вычурно? — промямлила я тихо.
— Мне нравится, — ответил он спокойно.
Консультант, не задавая лишних вопросов, лишь молча кивнул и скрылся в глубине бутика. Мы не ждали. Энтони, не отпуская меня, повернулся и повёл к выходу. Его шаги были быстрыми и решительными, мои — едва поспевающими. Я всё ещё чувствовала на губах жар его поцелуя, а в ушах звенело: «Моё красное. Моя Скалли».
Водитель, застывший у открытой двери, встретил нас тем же каменным лицом. Энтони буквально вложил меня на заднее сиденье, его ладонь на мгновение задержалась у меня на голове, оберегая от удара о косяк — жест автоматический, собственнический.
Он обогнул машину и устроился рядом. Дверь захлопнулась с глухим, герметичным щелчком. Салон погрузился в полумрак.
— Домой, сэр? — раздался спокойный голос водителя.
Энтони не ответил сразу. Его взгляд, тяжёлый и задумчивый, скользил по моему профилю, по всё ещё разгорячённым щекам, по отражению красного платья, что стояло у меня перед глазами.
— Нет, — наконец прозвучало его решение, низкое и весомое. Он повернулся ко мне, и в его глазах читалась та самая новая, обжигающая ясность, что появилась после кабинета. — Ты не ела. Мы поужинаем.
Это не было предложением. Это был следующий пункт его плана. Предъявление миру. Не громкое, на мероприятии, а тихое, исподволь. Первая проба.
Машина тронулась, плавно вливаясь в вечерний поток машин. Он не отпускал мою руку. Его большой палец снова принялся водить по моей коже, по внутренней стороне запястья, где пульс, казалось, только-только начал успокаиваться. Но теперь это движение было другим — не столько успокаивающим, сколько отмечающим. Будто он чувствовал мою кровь под кожей и напоминал, кому она теперь принадлежит.
Я смотрела в окно, на мелькающие витрины, на огни, но не видела их. Внутри всё ещё бушевала буря — остатки страха, острое, почти болезненное возбуждение от его внезапной ярости и такой же внезапной нежности, и странное, щемящее чувство от того красного платья. Он не просто выбрал наряд. Он увидел меня. Ту, кого я сама боялась признать.
Машина замедлила ход и бесшумно остановилась у тротуара перед неброским, но дышащим невозмутимой роскошью фасадом.
Водитель уже открывал дверь. Энтони вышел первым и, как и прежде, помог мне выйти. Его рука на моей спине была не просто направляющей — она была щитом и знаком собственности одновременно.
Он не повёл меня, а повёл нас — себя и своё приобретение, свою новую Скалли.
Дверь в ресторан открылась беззвучно, и нас встретил тихий гул приглушённых разговоров и щёлканья приборов. Воздух пах трюфелями, дорогим вином и деньгами. И на секунду всё замерло. Несколько пар глаз скользнули по нам, узнали его, и в воздухе повисло почти физически ощутимое напряжение — смесь страха, любопытства и безоговорочного уважения.
Метрдотель, человек с лицом, высеченным из гранита, сделал почти незаметный, но глубокий поклон.
— Мистер Скалли. Мы не ждали вас сегодня. Для вас всегда есть столик.
Энтони кивнул, его взгляд, холодный и быстрый, как удар клинка, скользнул по залу, мгновенно оценивая, сканируя, владея. Он не искал одобрения или свободного места — он искал угрозы. И, не найдя их, коротко кивнул метрдотелю.
— В углу, — прозвучало не как просьба, а как констатация факта.
Его рука на моей спине мягко, но неумолимо направила меня вперёд. Мы шли меж столиков, и я чувствовала на себе тяжёлые, скользящие взгляды. Шёпотки затихали в нашем приближении и снова оживали за спиной.
Он усадил меня в глубину дивана, в самый угол, чтобы я была защищена со всех сторон. Сам же сел напротив, спиной к стене, продолжая держать в поле зрения весь ресторан. Его взгляд наконец упал на меня, и в нём читалась всё та же пристальная, обжигающая концентрация.