Страница 88 из 187
29. Моя Скалли
Я смотрела на него, и мир сузился до двух точек ледяного голубого пламени, пылающих в его глазах. Они блестели, как отполированный хрусталь под слепящим светом — красивый, идеальный и абсолютно безумный. Каждый его шаг вперёд был тихим, неумолимым приговором. Я отступала, пока холодная стена не впилась в спину, не оставив пути к отступлению. Он загородил собой весь мир, загоняя меня в угол, как кот сжимает кольцо вокруг загнанной мыши. В его движениях не было спешки, лишь холодная, хищная уверенность.
— Энтони... — прошептала я, и мой голос сорвался. Он дрожал, выдавая весь ужас, что сжимал горло ледяными пальцами. Слёзы продолжали течь по щекам, горячие и беспомощные, оставляя солёные дорожки на коже.
Он наклонился ко мне, и его тень поглотила меня целиком. Пространство между нами исчезло, заполненное исходящим от него жаром и напряжением. Его руки поднялись, и я замерла, ожидая удара, щипка, боли.
Но его пальцы лишь обхватили моё лицо. Ладони, шершавые от привычки к оружию и силе, прикоснулись к моей коже с пугающей, почти невыносимой нежностью. Его большие пальцы провели по моим щекам, смахивая слёзы. Движения были медленными, почти ритуальными, будто он стирал какую-то пыль, какую-то грязь, мешающую ему видеть чистый холст.
Его взгляд не отрывался от меня, пылающий той самой ледяной яростью, что смешалась с чем-то безумно ранимым.
— Это ты сделала меня таким, — прохрипел он, и его голос был низким, густым, как дым после взрыва. В нём не было обвинения. Это была констатация факта. Приговор. — До тебя я был цельным. Холодным. Решал задачи. Ты вошла и всё взорвала. Всё сломала.
Его пальцы слегка сжали мои виски, не причиняя боли, но и не позволяя отвести взгляд.
— Ты впустила туда свет. И теперь там не только я. Там ты. И он. Понимаешь? — его голос сорвался на хрипый шёпот, и в нём впервые прозвучала та самая, обнажённая боль, которую я угадала мгновением ранее. — Страх потерять единственное, что этот свет ко мне принёс. Я не знаю, что с этим делать. Не знаю, как это носить в себе. Это разрывает меня изнутри, Льдинка.
Он прижал лоб к моему, закрыв глаза. Его дыхание, горячее и прерывистое, смешалось с моим.
— Ты превратила машину в человека. А человек — он слабый. Он сходит с ума от одной мысли, что может всё это потерять.
Мои руки дрожали, безвольно повиснув вдоль тела. Я смотрела на него, впитывая каждую черту его лица — того, кого так безумно любила, отца моего ребёнка, того, кто сейчас разрывался на части от собственного, незнакомого ему чувства — всепоглощающего страха.
Энтони резко отстранился, разорвав хрупкую связь наших лбов. Он с силой размял шею, движение было резким, почти болезненным, будто он пытался сбросить с себя невидимые оковы. Позвонки хрустнули в звенящей тишине. Он сделал глубокий, шумный вдох, и когда его глаза снова открылись, в них уже бушевала не чистая ярость, а буря — смесь боли, осознания и той самой дикой, неконтролируемой потребности, что двигала им.
Прежде чем я успела сделать хоть шаг, его руки метнулись вперёд. Он не просто притянул меня — он вобрал в себя, резко, мощно, с такой силой, что у меня вырвался короткий, перепуганный вздох. Инстинкт крикнул «беги!», ноги сами поступили попятись, но его объятие было уже не клеткой, а укрытием.
Я оказалась прижата к его груди так плотно, что слышала, как бешено, как набат, стучит его сердце — ровно в такт моему. Он не пытался меня удержать силой теперь. Он просто держал. Крепко-крепко, словно я была его спасательным кругом в бушующем океане его же эмоций.
А потом он сгорбился, наклонился ко мне и просто зарылся лицом в мои волосы. Его горячее, прерывистое дыхание обжигало кожу на макушке. Он не говорил ни слова. Энтони просто дышал, вбирая мой запах, как утопающий — воздух. Всё его тело, ещё секунду назад напряжённое как струна, теперь слегка дрожало в этом объятии. Это была не дрожь слабости, а содрогание человека, который только что заглянул в бездну внутри себя и с трудом отшатнулся от края.
Я медленно, всё ещё дрожа, подняла руки и осторожно обняла его в ответ. Ладонь легла на его спину, чувствуя под тонкой тканью рубашки напряжение мышц, биение сердца. Он вздрогнул от прикосновения и замер, а затем издал тихий, сдавленный звук — нечто среднее между стоном и вздохом облегчения. Казалось, в этом простом прикосновении он наконец-то нашёл точку опоры, землю под ногами.
Мы стояли так среди разгромленной комнаты, заваленной обломками двери и мебели, и тишина между нами больше не была звенящей и опасной. Она была тяжёлой, насыщенной, полной невысказанного ужаса и обретённой, хрупкой надежды. Он был сломан, и он был опасен, но в этот момент он был просто моим Энтони. И он держался за меня так, словно я была единственным, что не давало ему исчезнуть.
Его голос прозвучал прямо у моего виска, глухой и хриплый, всё ещё пропахший дикой яростью и теперь — железной решимостью. Он говорил, не отпуская меня, будто черпая в этом контакте силы, чтобы доносить слова.
— Должно быть мероприятие. — Он выдохнул, и его дыхание обожгло мою кожу. — В честь того, что ты стала Скалли. Официально.
Он слегка отстранился, всего на сантиметр, чтобы посмотреть мне в глаза. Его взгляд был тяжёлым, пронзительным, лишённым всякой сумасшедшей, мгновенной ярости, но полным той самой холодной, методичной власти, которую я знала так хорошо.
— Приедет Лоренцо. И другие Скалли. Все, кто должен быть. — Он говорил чётко, отчеканивая каждое слово, вдалбливая его в меня. — Пригласим ещё людей. Влиятельных. Чтобы все увидели. Чтобы все знали. Это будет только для тебя.
Его пальцы сжали мои плечи, не больно, но так, чтобы невозможно было пошевелиться или отвести взгляд. Он наклонился ещё ближе, и его следующая фраза прозвучала уже не как просьба, а как приказ, высеченный в камне, низкий и не допускающий возражений.
— Про ребёнка. Никому. Ни слова. — Его глаза сузились, в них вспыхнула та самая опасная искра, предупреждающая о последствиях. — Ты меня слышишь, Льдинка? Это между нами. Только между нами. Молчи.
В его тоне было нечто большее, чем просто желание сохранить тайну. Это был стратегический расчёт, смешанный с глубинным, животным инстинктом защитить то, что принадлежало только ему, оградить самое ценное от любых посторонних глаз, даже от взглядов своей же семьи. Он представлял меня миру как Скалли, но самую главную часть меня — нашу тайну, наше будущее — он прятал в самый надёжный сейф, ключ от которого был только у него.