Страница 86 из 187
— Моя, — прошептал он, и в его голосе было что-то новое — не просто утверждение, а какое-то глубинное, первобытное признание. Оно звучало тише, но от этого только весомее, еще более собственнически, будто это слово было высечено где-то глубоко внутри него и только сейчас обрело звук.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и мы вышли из кабинета. Его рука не отпускала мою талию, ведя меня через холл, и каждый его шаг отдавался во мне эхом.
На кухне он без лишних слов взял мою тарелку с нетронутой едой и одним точным движением отправил её в раковину. Никакого раздражения, только холодная, методичная решимость. Он открыл холодильник, достал другую порцию — свежую, еще пахнущую зеленью, — разогрел в микроволновке и поставил передо мной на стол. Всё это — молча, с сосредоточенной эффективностью.
Я села, чувствуя, как его взгляд прикован ко мне. Он не просто смотрел — он будто просвечивал меня насквозь. Этот взгляд стал другим — более интенсивным, более... осознанным. В нем читалось не просто желание или привычная властность. В нем была какая-то новая, обжигающая ясность. Он видел не просто меня. Он видел свою женщину. Мать своего ребенка. Свою Скалли.
Под этим взглядом по моей коже бежали мурашки — смесь страха, странного благоговения и пробудившегося глубокого инстинкта, который безошибочно узнавал в нем своего добытчика, своего защитника, своего хозяина. Я взяла вилку дрожащей рукой, пытаясь есть под прицелом этих глаз, которые теперь, казалось, видели самую мою суть.
Когда я подняла взгляд, то встретила его голубые глаза. Они стали пронзительно-ледяными, почти неестественно яркими, и в их глубине плясали алые прожилки — кровь прилила к белкам, делая взгляд диким, налитым странной яростью. Сердце упало, а в животе похолодело. Инстинкт кричал громче разума: опасность.
Я резко вскочила из-за стола, откинув вилку. Она с лязгом ударилась о тарелку.
Его взгляд стал ещё пристальнее, тяжелее. В нём читалось нечто первобытное, неконтролируемое — будто в нём проснулся не он, а кто-то другой. Кто-то, для кого клятва, только что данная, была не просто словами, а спусковым крючком.
В голове пронеслись, как вспышка, слова Шона, сказанные тогда с непривычной серьёзностью: «Всё изменится, когда ты вступишь в семью».
По коже побежали мурашки, волосы на затылке буквально встали дыбом. Это было не просто предчувствие — это было знание, выжженное в подкорке, доставшееся в наследство от всех тех, кого преследовали хищники.
Я не думала. Я рванула с места, выбежала из кухни, чувствуя его горящий взгляд у себя в спине. Ноги несли сами, сердце колотилось где-то в горле. Я не знала, почему он так смотрел, почему от него вдруг повеяло такой безумной, животной угрозой. Но я знала, что должна бежать. Потому что теперь я была его — полностью, безоговорочно. И его право на меня, похоже, включало не только защиту, но и нечто гораздо более тёмное, что только сейчас вырвалось на свободу.
Я влетела в свою комнату, сердце колотилось так, будто рвалось наружу. Дверь захлопнулась с глухим стуком, и я, не дыша, повернула ключ в замке.
Но этого было мало. Ощущение опасности, дикое и первобытное, гнало меня дальше. Я бросилась к тяжелому дубовому комоду и, собрав все силы, с трудом сдвинула его с места. Ноги подкашивались, в ушах стоял звон. Я подтащила громоздкую мебель к двери, перекрывая вход. Дерево скрежетнуло по полу, и я отшатнулась, наконец выдыхая.
Я медленно сползла на край кровати. Колени подкашивались, руки дрожали. Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, но холодный ужас сидел глубоко внутри.
И снова перед глазами встал его взгляд. Не тот, что был всегда — жесткий, властный, но знакомый. А тот, новый, безумный. Голубые глаза, налитые кровью, пронзительные, будто видящие меня насквозь, видящие что-то, чего не видела я сама. В них читалась не просто ярость, а нечто древнее, хищное, неконтролируемое.
По коже снова побежали мурашки, и я сглотнула комок в горле. Что-то сломалось в нем в тот момент, когда клятва была произнесена. Что-то проснулось. И теперь я, запертая в своей же комнате, боялась не чего-то извне. Я боялась его. Своего Энтони.
Стук в дверь. Негромкий, но чёткий, будто вбиваемый гвоздь. Я замерла, превратившись в ледяную статую. Сердце пропустило удар, затаилось, а затем в груди взорвалась немая паника, кричащая: «Опасность! Беги! Спасайся!»
— Льдинка... — его голос прозвучал за дверью. Шёпот. Но не мягкий, а сиплый, сдавленный, будто сквозь стиснутые зубы. Чужой. Совсем чужой. — Открой дверь.
Дерево слегка затрещало под напором его плеча. Не попытка выбить, а просто — давление. Осознание того, что он там. Что он не уйдёт.
— Нет! — мой собственный голос сорвался с губ, тонкий и дрожащий, полный неподдельного ужаса. — Стой! Ты сейчас не в себе. Отойди от двери, Энтони.
Я отползла по кровати, прижимаясь к изголовью, вжавшись в стену. Взгляд прилип к запертой двери, к тому месту, где был его голос. Каждый мускул был напряжён, готовый к бегству, но бежать было некуда. Только ловушка и тихий, безумный голос за дверью.
Затем — удар. Не стук, а именно удар, от которого дверь вздрогнула всем полотном. Дерево треснуло с тоскливым скрипом.
— Дверь. Открой, — прорычал он из-за двери. Голос был низким, густым, почти звериным.
Я сжалась в комок, затаив дыхание, не в силах вымолвить ни слова. Звуки на мгновение прекратились, и в тишине звенело напряжение. Потом — еще один удар, резкий и мощный. Ногой.
— Уходи, Энтони, — выдохнула я так тихо, что сама еле услышала, но он уловил.
— Льдинка, пожалуйста, открой эту ебаную дверь! — его крик сорвался в почти животном рыке, и последовал новый удар, от которого замок содрогнулся.
— Ты не в себе!
Удар. Еще удар. Я вжалась в стену, зажимая ладонями уши, пытаясь заглушить этот кошмарный грохот. Но он не останавливался. Дерево трещало и стонало под его напором.
И вдруг — другой голос. Четкий, спокойный, режущий истерию Энтони.
— Босс? — это был Лиам.
— Не сейчас, — проворчал Энтони, не прерывая своего разрушительного ритма. — Уйди, Лиам.
Но удары стали только яростнее, отчаяннее. С каждым новым пинком я видела, как дверь прогибается, как щель вокруг замка становится шире. Сердце колотилось в горле, слезы текли по лицу сами собой.
И вдруг — тишина. Гробовая, давящая. Дыхание застряло в груди.
— Открой дверь, — его голос прозвучал сдавленно, сипло, будто его горло было сжато тисками. Это был уже не его голос.
— Нет, — вырвалось у меня резко, отчаянно.