Страница 84 из 187
Я сделала неуверенный шаг вперёд, потом ещё один. Он взял мою руку — и его прикосновение было на удивление мягким, почти бережным. Я подняла на него глаза, полные безоговорочного доверия, ищу в его суровом лице хоть намёк на подвох, но нахожу лишь непоколебимую серьёзность.
Он взял мой указательный палец. Лезвие блеснуло — быстрый, точный надрез. Такой аккуратный, что я почувствовала лишь лёгкий холодок стали, а не боль. Капля крови, алая и тёплая, выступила на подушечке пальца.
Он достал два пожелтевших листа плотной бумаги и приложил мой палец к каждому, один за другим. Кровь отпечаталась на поверхности, оставив чёткий, кровавый след — физическое доказательство моего согласия.
Он отпустил мою руку. Я машинально, по привычке, засунула палец в рот, прижав язык к ранке, ощущая металлический привкус собственной крови.
Энтони наблюдал за мной, его взгляд был тяжёлым и неотрывным.
— Теперь просто повтори слова, которые я скажу, — проговорил он спокойно, его голос низкий и ровный, заполняющий тишину кабинета.
Я кивнула, вытащив палец изо рта. Не свожу с него глаз, с его пронзительных голубых глаз, в которых сейчас — вся наша общая судьба.
— Пусть земля содрогнётся под моей верностью, а небо запомнит мой последний вздох. Я вступаю в круг — не по имени, а по крови. Я вступаю в круг, где честь — закон, а молчание крепче стали.
Он говорил мерно, каждое слово падало, как камень в глубокий колодец, обретая вес и значение. Затем замолчал, дав мне пространство для ответа.
Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие.
— Пусть земля содрогнётся под моей верностью, а небо запомнит мой последний вздох. Я вступаю в круг — не по имени, а по крови. Я вступаю в круг, где честь — закон, а молчание крепче стали, — мой голос прозвучал тише, но так же чётко, без дрожи.
Энтони кивнул, почти незаметно, и продолжил уже шёпотом, который, однако, был слышен в самой глубине моей души:
— Кровь за кровь. Тень за тень. Смерть за предательство. Семья — или смерть. Скалли — или проклятие.
Моё сердце забилось чаще и громче, удары отдавались в висках. Он взял один из листков с моим кровавым отпечатком.
— Кровь за кровь. Тень за тень. Смерть за предательство. Семья — или смерть. Скалли — или проклятие, — повторила я, и слова обожгли мне губы, став реальностью.
Энтони поднёс листок к пламени зажигалки. Бумага вспыхнула мгновенно, сгорела ярко и быстро, словно сухие волосы, превратившись в пепел.
— А теперь иди есть, — его голос прозвучал низко, обретая привычные властные нотки, но в углу глаз заплясали знакомые искорки. — И это уже приказ.
Он едва заметно улыбнулся — не той своей язвительной усмешкой, а чем-то более сокровенным, что заставляло сердце биться чаще.
Я не ушла. Вместо этого я сделала шаг вперед, затем еще один, пока не оказалась в сантиметрах от него. Я посмотрела ему прямо в глаза, поймала его взгляд — тот самый, что мог парализовать и притягивал одновременно, — а затем мои пальцы вцепились в его шею, втягивая его в поцелуй.
Это было не просьбой, не вопросом. Это было заявлением. Ответом на его приказ. На его клятву.
И он ответил мгновенно.
Его руки обхватили мою талию с такой силой, что у меня перехватило дыхание. В следующее мгновение он поднял меня, как перышко, и усадил на край массивного стола, раздвинув мои колени, чтобы встать между ними. Его тело прижалось ко мне, жестко и властно, зажав меня между холодным деревом столешницы и его горячим, напряженным телом.
Поцелуй не прервался. Он стал только глубже, жаднее, требовательнее. Это был уже не просто поцелуй — это было продолжение клятвы. В нем было всё: ярость, собственничество, обещание и та самая дикая, необузданная нежность, которую он никогда не показывал другим.
Одной рукой он всё так же держал меня за талию, прижимая к себе, а другая вцепилась в мои волосы, слегка откинув голову назад, чтобы иметь еще больший доступ к моим губам. Мы дышали друг в друга, и в этом дыхании был весь наш мир — жестокий, опасный и безвозвратно общий.
Его губы оторвались от моих, но лишь для того, чтобы начать новое. Дыхание спёрлось в груди, когда его пальцы, твёрдые и уверенные, впились в пояс моих штанов. Одним резким движением он стянул их вместе с трусами вниз, сбрасывая на пол у стола. Холодный воздух кабинета обжёг кожу, но его ладони уже скользили по моим бёдрам, согревая, заставляя трепетать.
Он не останавливался. Его руки рванулись к подолу моей футболки, грубо задрали её вверх, обнажая живот, грудь. Взгляд его, тёмный и голодный, скользнул по моей коже, и по телу пробежала мелкая дрожь.
Он приник к моей шее, и губы его обожгли влажным жаром. Не целуя — кусая, помечая, спускаясь ниже, к ключице, оставляя на коже следы своих зубов, своего дыхания. Каждый его поцелуй, каждый укус был клеймом, напоминанием — чья я.
Он опускался всё ниже, его губы выжигали дорожку по центру моего тела, через дрожащий живот, к самой сокровенной, уже влажной от желания точке. Он не торопился, наслаждаясь моими сдавленными вздохами, тем, как моё тело выгибается навстречу его рту, его языку.
И когда его губы нашли ту самую, сведённую судорогой ожидания точку, я закинула голову назад с беззвучным стоном, вцепившись пальцами в его волосы. Мир сузился до этого стола, до его губ на мне, до хриплого, прерывистого дыхания, что разрывало тишину кабинета.
Его дыхание стало горячим и влажным предвестником на моей коже, прежде чем он погрузился в меня. Не с мольбой, а с правом — властно, безраздельно, как хозяин, вернувшийся на свою территория.
Я вцепилась пальцами в его волосы, не в силах решить — оттолкнуть или прижать ближе. Каждый нерв в моем теле пел и горел. Его язык был точным и безжалостным оружием, он знал каждую линию, каждый изгиб, каждое место, заставлявшее меня содрогаться. Он не просто ласкал — он изучал, доказывал, владел.
Прерывистые стоны рвались из моего горла, заглушаемые тяжелым, ровным гулом его дыхания. Он держал мои бедра своими сильными руками, не давая мне уйти, прижимая к столу, к своему рту, заставляя принять всю глубину этого интенсивного, почти невыносимого ощущения.