Страница 78 из 187
27. Яд и искупление
Всю дорогу Энтони не выпускал меня из рук. Его хватка была парадоксальной: то почти болезненной, словно он боялся, что я рассыплюсь в прах или испарюсь, едва он ослабит хватку; то неожиданно нежной, когда его большой палец бессознательно проводил по моей мокрой коже, будто стирая капли воды и подтверждая реальность моего существования.
Но больше всего меня беспокоил его взгляд. Он не просто смотрел. Он впивался в меня. Голубые глаза в полумраке салона выжигали на мне метку. В них не было прежней ярости или привычной насмешки. Была какая-то новая, незнакомая интенсивность, смесь шока, остаточного адреналина и чего-то такого глубокого и невыразимого, что заставляло меня внутренне сжиматься.
Молчание становилось густым, давящим. Оно звенело в ушах громче, чем шум мотора. Я выдержала это несколько минут, но в конце концов не выдержала. Его взгляд физически ощущался на коже.
— Чего ты смотришь? — прошептала я, чуть нахмурившись. Мой голос прозвучал сипло и неуверенно, срываясь на фальцет.
Он не ответил сразу. Вместо этого он медленно, словно в замедленной съемке, наклонился еще ближе. Его лицо оказалось так близко, что я могла разглядеть каждую ресницу, каждую крошечную каплю воды, застрявшую в его темных волосах, почувствовать на своей коже его прерывистое, все еще учащенное дыхание. Он смотрел мне прямо в глаза, будто пытался заглянуть за них, в самую душу, прочитать каждую мысль, каждую тень, оставшуюся после моста и ледяной воды.
В его взгляде был немой вопрос. Не «зачем?» и не «почему?». Скорее — «кто ты?» и «что мы теперь будем делать?».
Затем, так же медленно, он отстранился. И улыбнулся. Это была не та его привычная язвительная, кривая усмешка, полная превосходства и цинизма. Это была странная, тихая, почти что изумленная улыбка человека, который только что чудом избежал гибели и внезапно осознал всю хрупкость и ценность того, что он едва не потерял. В уголках его глаз легли лучики морщинок, которых я раньше не замечала.
Я уставилась на него, совершенно не понимая. Мое собственное лицо оставалось застывшей маской недоумения и настороженности. Мои нервы были оголены, а разум, еще несколько минут назад смирившийся со смертью, отказывался обрабатывать такие простые и такие сложные вещи, как эта улыбка.
Он видел мой взгляд, мое замешательство. Его улыбка не исчезла, а лишь стала чуть более осознанной, чуть более его. Он покачал головой, но не с упреком, а с каким-то смиренным, усталым удивлением.
— Ничего, Льдинка, — наконец произнес он, и его голос был низким и хриплым, но без единой нотки гнева. — Просто смотрю. И запоминаю.
— Запоминаешь что? — выдохнула я, всё ещё не в силах разгадать выражение его лица.
Он задержал взгляд на моих глазах, потом медленно, почти с благоговением, провёл кончиками пальцев по моей щеке, смахивая несуществующую соринку или просто ощущая реальность меня под своей кожей.
— Этот момент, — его голос прозвучал тихо и с непривычной, обнажённой искренностью. — Твои глаза, в которых больше нет той пустоты с моста. Тот факт, что ты дышишь, и твоё дыхание сейчас совпадает с моим. Что ты здесь. Со мной. Живая.
Он сделал паузу, его взгляд стал тяжёлым и бесконечно серьёзным.
— Я запоминаю, как выглядит дарованный шанс. Тот, который я, чёрт возьми, почти упустил. Чтобы никогда его больше не забывать.
Я замолчала, чувствуя, как под одеялом холодеют кончики пальцев. Его тихая откровенность была новой и потому ещё более пугающей. Я нашла в себе силы задать вопрос, который жёг меня изнутри всё это время.
— Ты же всё ещё не можешь полностью принять ребёнка, верно? — прошептала я, глядя куда-то. — Ты боишься, что будешь таким, как твой отец.
Его пальцы под моим подбородком мягко, но настойчиво заставили меня поднять голову, чтобы встретиться с его взглядом. В его глазах не было ни отрицания, ни гнева. Лишь та же усталая, выстраданная ясность.
— Боюсь, — признался он без тени колебаний. Его голос был низким и ровным. — Каждый день. Каждую секунду. Это не то, что можно просто выключить.
Он глубоко вздохнул, и его взгляд стал пристальным, почти гипнотическим.
— Но я принял решение. И это значит куда больше, чем любое мимолётное чувство. Страх — это просто шум. Фон. Принятие — это действие. Это то, что я делаю, а не то, что я чувствую.
Его рука опустилась с моего подбородка и легла поверх одеяла, точно на то место, где была его плоть и кровь. Я закусила губу, пытаясь побороть слёзы.
— Я буду делать всё, что должен. Не как мой отец. Не как кто-то другой. А как я. Со всеми моими демонами, со всей моей яростью. Но я направлю её не на вас, а ради вас. Это моя война, Льдинка. Мне не нужно не бояться. Мне нужно просто не дать этому страху победить.
Я сглотнула комок в горле, заставив слезы отступить. Мир за окном наконец замер — знакомые чугунные ворота, мрачные стены особняка, выстроившиеся в безупречную линию черные машины. Наша тоже плавно остановилась.
Двери открылись почти синхронно. Из машин высыпала дюжина людей — Шон, Лиам, другие бойцы. Они замерли в почтительном, но напряженном ожидании, взгляды прилипшие к нам, но ни один не осмеливался поднять глаза выше подбородка после той сцены на мосту.
Энтони вышел первым. Вид был сюрреалистичный: повелитель преступного мира Нью-Йорка, стоящий босиком на гравии своего владения в одних мокрых трусах, с телом, покрытым мурашками от холода и старыми шрамами, в смеси с татуировками. Но в его осанке не было и тени стеснения. Он был здесь абсолютным хозяином, даже в таком виде. Он обернулся, протянул руку мне.
Я вышла, кутаясь в грубое шерстяное одеяло, которое казалось единственным якорем в этом безумии. Босые ноги утонули в холодном гравии. Волосы ледяными сосульками хлестали по щекам. Мы должны были выглядеть как беженцы с тонущего корабля, но он вёл себя так, будто мы шли на коронацию.
Не выпуская моей руки, он повёл меня к особняку. Его люди образовали живой коридор, застыв по стойке «смирно». Тишину нарушал лишь хруст гравия под нашими ногами и далёкий вой сирены.
Мы переступили порог особняка. Тёплый, спёртый воздух, пахнущий старым деревом, воском и властью, обжёг лёгкие после уличного холода.
И тут же движение в холле замерло. На лестнице, у подножия, стояла Шарлотта.