Игра с огнём: Тень его сердца

— Раздевайся, — его голос был резким, командным, но без злости.

Мои пальцы дрожали, плохо слушались, но я стала стягивать с себя тяжёлое, мокрое платье. Оно с трудом поддалось, с гулким шлёпком упав в грязь. Я осталась в одном нижнем белье, тонком и почти прозрачном от воды, мгновенно почувствовав ледяное дуновение ветра на коже.

Его глаза на мгновение вспыхнули — тёмным, мгновенным огнём желания, но он быстро это подавил. На смену этому пришла собственническая ярость.

Он сузил глаза, его взгляд стал острым и опасным, как лезвие. Челюсти сжались, когда его внимание приковалось к подъезжающим машинам и людям, бегущим к нам с одеялами. В его позе читалась готовая вспыхнуть в любой момент ярость хищника, защищающего свою добычу.

Когда первый из его людей — молодой парень с одеялом в руках — оказался в паре шагов, Энтони резко, обрывисто крикнул:

— Глаза.

Команда прозвучала низко и зловеще, не терпя возражений. Я почувствовала, как внутри меня что-то дёрнулось — абсурдная истерика, готовая вырваться смехом. Выглядело это слишком театрально: он, почти голый, с бешеным взглядом, я в мокром белье и застывшие на месте бойцы.

Но я тут же замолчала, встретившись с его взглядом. В нём не было ни капли юмора. Только абсолютная, неоспоримая серьёзность.

Шон тут же театрально закрыл глаза ладонью, с преувеличенным вздохом покорности.

— Ничего не вижу, босс, клянусь! — пробормотал он, но на его губах играла улыбка. Он вытянул вперёд руку с одеялом и пошёл к нам на ощупь, как заправский калека.

Остальные замерли, будто вкопанные, уставившись куда-то в небо или в землю, демонстративно отворачиваясь. Картина была нелепой и в то же время пугающе дисциплинированной. Его слово было законом, даже в таком безумии.

Я взяла одеяло у Шона, а затем накинула на себя.

— Всё, — проговорила я, давая понять, что можно теперь смотреть.

Шон открыл глаза и сразу выдохнул, шепнул мне так, что слышала только я:

— Загадка Скалли, вот не жалеешь ты нас. Он же нас теперь захерачит, потому что мы оставили тебя одну. Ты вот серьезно тянешь всех за собой.

Я цокнула и закатила глаза, а затем посмеялась. Энтони быстро подошёл и схватил меня за руку, потянув к машине.

— Надо ехать, — прошипел он. — Ты вся синяя.

Я увидела, как Лиам смотрит на меня, чуть покачивая головой от моего поступка. Но затем он крикнул мне с улыбкой:

— Виолетта, спасибо, что дала нам «чистку»!

Я посмеялась, а Энтони тяжело вздохнул и усадил меня на заднее сидение, сев рядом. Я накрыла нас одеялом, а он зыркнул на меня и посадил к себе на колени, укатав нас крепче. Я поджала ноги и прижала к груди.

— Глупая Льдинка, — прошептал хрипло он, с ноткой ярости и чуть с облегчением.

Я посмотрела на него, его голубые глаза... Господи, я готова сама лечь к нему в ноги. Только из-за его глаз.

— Это всё из-за тебя, если бы ты не уехал, то этого не было, — я нахмурилась, буркнув это с обидой.

— Ты убила блядь моего консильера. Я тебя казнить должен, милая моя, — он усмехнулся и убрал прядь моих мокрых волос с лица. — Идиотка, глупая идиотка.

— Мудак, — прошептала я и прижалась к нему ближе.

Машина тронулась, когда водитель сел на место, а затем мы поехали к особняку.

— Глупая и безумная Льдинка.

Я посмотрела на Энтони, снова в его глаза, а затем прошептала:

— Скажи это ещё раз. То, что ты говорил на мосту.

Машина катила по улицам, мир за окном был размытым пятном. Но внутри салона время словно застыло. Он не отвечал сразу. Его взгляд стал тяжёлым, непроницаемым, он будто смотрел сквозь меня, в какую-то бездну внутри себя.

Пальцы его, всё ещё сжимавшие моё плечо, разжались. Он медленно, почти с нерешительностью, которой я никогда раньше за ним не видела, провёл рукой по моим мокрым волосам, затем опустил ладонь ниже, туда, где под грубым одеялом угадывался ещё незаметный, но уже существующий изгиб.

Его прикосновение было на удивление мягким.

— Я принимаю, — его голос был низким, глухим, лишённым прежней ярости. В нём была только голая, оголённая правда, вывернутая наизнанку. — Это моё. Ты — моя. И он... — его взгляд наконец сфокусировался на мне; в синеве глаз бушевала буря из страха, ответственности и чего-то такого дикого, первобытного, что сжало мне горло. — Он мой. Моя кровь. Моя ответственность. Моя... семья.

Он произнёс это слово — «семья» — с таким надрывом, будто оно обжигало ему губы. Словно он впервые в жизни не просто произнёс его, а впустил внутрь, позволил зацепиться за самое нутро.

— Я не знаю, как это... — он честно признался, и в этой честности было больше силы, чем в любой уверенности. — Но я научусь. Для тебя. Для нас.

Он не просил прощения. Не давал пустых обещаний. Он просто констатировал факт, принятый где-то в самых глубинах своей искалеченной души. И в этой тихой, сдержанной клятве, данной в полумраке машины, было больше правды, чем во всех его прежних громких словах.