Страница 59 из 187
Я опустилась на край кровати, не выпуская из рук записки. Белые лилии безмолвно благоухали, наполняя комнату горьковато-сладким дыханием. И среди этого аромата жизни и праздника стойко держался его — холодный, опасный и бесконечно мой.
Я опустила руку на еще плоский, почти невидимый живот, ладонью к тому месту, где билось крошечное, тайное сердце. И тогда все нахлынуло разом.
Сначала была просто дрожь — мелкая, предательская, идущая из самой глубины. Потом горло сжалось тугим, болезненным узлом, стало нечем дышать. А затем слезы хлынули — горячие, соленые, беззвучные ручьи, оставляющие влажные дорожки на коже.
Я плакала. Обо всем.
Об этих идеальных, беззащитных лилиях, таких хрупких в жестоком мире. О его духах на бумаге — молчаливом признании, в котором было больше вопросов, чем ответов. О комнате-склепе, о его боли, выплеснутой на стены, которую я теперь носила в себе как страшное знание.
О ребенке. О том маленьком существе, которое уже было частью этого безумия, этой тьмы и этой любви, такой же яростной и опасной, как сам Энтони. Что я ему подарю? Какое будущее? Мир, где пахнет порохом и дорогими духами, а стены испещрены следами ярости?
Я плакала от страха. Дикого, животного страха за это крошечное создание. От беспомощности. От осознания, что я заперта в золотой клетке, где даже день рождения отмечается под шепот об убийстве.
Но сквозь слезы, сквозь этот водоворот ужаса и отчаяния, пробивалось еще что-то. Любовь. Острая, как лезвие, и безоговорочная. И к нему, с его израненной душой. И к этому ребенку, нашему ребенку.
Моя ладонь легче прижалась к животу, как бы пытаясь защитить, укрыть, обещать то, в чем сама не была уверена. А слезы текли и текли, смешивая в себе весь ужас, всю боль, всю жалость и ту странную, непобедимую надежду, что теплилась где-то очень глубоко, под грузом всех этих тяжелых мыслей.