Страница 56 из 187
Он сделал нерешительный шаг вперед, а затем — еще один. И вдруг его руки обняли меня, грубо, по-братски, но крепко, создав хоть какой-то пункт опоры в этом рушащемся мире. Я не сопротивлялась. Я уткнулась лицом в грубую ткань его рубашки, вцепилась пальцами в рукав, словно он был тем самым спасательным кругом, который не давал мне утонуть в собственных слезах.
Плечи мои судорожно вздрагивали. Я рыдала, давясь собственными слезами и слюной, пытаясь заглушить звук, но он вырывался наружу — тихий, жалобный стон, полный отчаяния. Я плакала о нем. О его боли, которую он прятал за стальными стенами. О его одиночестве в этом аду, который он сам для себя создавал. И о страхе. Диком, животном страхе за наше будущее, за то крошечное существо внутри меня, которое уже было частью этого безумия.
Я плакала, а Шон просто молча держал меня, позволяя всему этому хлынуть наружу, принимая этот немой крик моей души на себя.
— Виолетта, — проговорил голос с другого конца коридора.
Я подняла голову и посмотрела. Шарлотта стояла, ее рыжие волосы были завязаны в небрежную шишечку, а голубые глаза смотрели на нас с Шоном с непониманием и жалостью.
Она подошла к нам и посмотрела на меня внимательно, а затем на Шона с вопросом.
— Просто эмоциональный срыв, — прошептала хрипло я, вытирая слезы.
Шон отошел от меня, чтобы снова создать такой барьер поддержки, но без объятий.
— Пойдем выпьем чаю, — прошептала Шарлотта. — Успокоишься.
Я кивнула, а она взяла меня за руку и пошла по лестнице вниз. Шон пошел следом за нами и затем подозвал двух охранников и указал на второй этаж. Скорее всего, чтобы они уже убрали это дерьмо из комнаты Энтони.
Шарлотта завела меня на кухню и сделала быстро чай. Я попросила, чтобы она сделала мне мятный. Мы стали пить, а я уже стала потихоньку успокаиваться, но, вспоминая его комнату...
Вот она, еще одна тень его сердца. Одна из многих теней, которые он хранит в себе.
— Виолетта, а ты случаем не беременна? — прошептала мне на ухо Шарлотта. Я вздрогнула.
— Нет-нет, — быстро ответила я, делая глоток чая.
— Я не думаю, ты можешь мне доверять. Я никому не расскажу, — прошептала снова она мне.
Я посмотрела на камеру в углу кухни около потолка, а затем сжала ее руку в знаке ответа «Да».
— Я могила, — прошептала она снова мне на ухо.
Я улыбнулась мягко, а в голову пришла мысль. Вот почему в той комнате, когда Энтони рассказал про собак, было темно. Неужели там точно так же все выглядело? Что с ним было, когда меня не было все это время? Что он думал...
Еще так же в моей голове поселилась мысль об убийстве Сильвио. Как бы отреагировала Шарлотта? Как бы отреагировал Энтони?
Дверь в мою комнату закрылась с тихим щелчком, отгородив меня от всего мира. Спина прислонилась к прохладному дереву, и я зажмурилась, пытаясь загнать обратно нахлынувшие образы.
Комната. Его комната. Его боль, размазанная по стенам, вонзенная в них лезвиями. Это из-за меня. Я — причина этого безумия. Каждый мой побег, каждая ложь — вот этот нож, вот эта дыра в стене, вот это пятно на полу.
Я медленно соскользнула по двери на пол, обхватив колени руками. В горле снова встал ком, горький, как та желчь, что поднималась утром.
Он приказал все убрать. Пытался стереть следы своего падения. Скрыть это от меня. А я вломилась туда, увидела то, что никогда не должна была видеть. Увидела ту часть его, которую он ненавидит больше всего на свете.
Мысль о ребенке пронзила меня новой острой болью. Наш ребенок. Часть его. Часть этого темного, яростного, израненного мира. Что я несу в себе? Как защитить этого кроху от демонов его отца? От моих собственных демонов?
А потом лицо Сильвио. Его мерзкая ухмылка. Я хочу его смерти. Я представляю, как его не станет. Как он просто исчезнет. Но Шарлотта... Она догадалась. Она увидела все мои страхи как на ладони. Могила. Тихая, надежная, хранящая секреты. Но скольким могилам можно доверять, пока одна из них не станет твоей?
Я провела рукой по еще плоскому животу. Вот он, мой главный секрет. Мое сокровище и моя самая страшная тайна. Он бьется там, это маленькое сердечко, не зная, в какой ад оно попадет. А Энтони... Что он сделает, когда узнает?
Я чувствовала себя на краю пропасти. С одной стороны — дикая, всепоглощающая жалость и любовь к нему, к его боли. С другой — леденящий страх. И посередине — тихий, настойчивый шепот, рожденный яростью: Сильвио должен исчезнуть.
Я закрыла глаза, пытаясь заглушить этот голос. Но он звучал все громче, сливаясь с эхом моих собственных рыданий и мерцающим образом комнаты-кошмара, которая была душой человека, которого я люблю.
Сильвио должен исчезнуть.
Мысль проросла, пустила корни. Сначала это была лишь мимолетная вспышка ярости, искра, вызванная его мерзкой ухмылкой. Но теперь она не угасала. Она тлела где-то в глубине сознания, подпитываясь каждым воспоминанием, каждым взглядом, каждым шипящим словом «шлюха».
Он должен исчезнуть
.
Это уже не было просто желанием. Это стало необходимостью. Острой, физической потребностью, как глоток воздуха после долгого удержания под водой. Его присутствие в этом доме, в моем пространстве, в воздухе, которым я дышала, стало невыносимым оскорблением. Ядовитым испарением, от которого меня тошнило сильнее любого токсикоза.
Я ловила себя на том, что подсознательно изучала анатомию: угол челюсти, где пульсирует артерия, висок, тонкая кость которого могла бы хрустнуть под точным ударом.
Он должен исчезнуть
.
Это сводило с ума. Я ловила себя на диких, отчужденных мыслях и не могла остановиться. Это была черная дыра, которая засасывала все мои страхи о будущем, всю боль от увиденного в той комнате, всю ярость за свои унижения. И направляла это в одну точку. В него.
Он должен исчезнуть
.
Это была уже не эмоция. Это был план. Холодный, безэмоциональный, единственно верный выход из кошмара. И с каждым часом, с каждой новой встречей с ним, эта мысль становилась все отчетливее, все реальнее, пока не начала казаться единственной правдой в этом мире лжи и боли.
Он. Должен. Исчезнуть.
Исчезнуть.
Исчезнуть.
Исчезнуть.