Страница 55 из 187
Я толкнула тяжелую деревянную дверь, и она бесшумно уступила, впустив меня в кромешную тьму. Воздух внутри был спертным, пах пылью, металлом и чем-то едким, кислым — потом, адреналином. Я провела ладонью по холодной стене, нащупывая выключатель.
Щелчок прозвучал оглушительно громко в гробовой тишине. Мерцающий свет люстры залил комнату, и я замерла на пороге, дыхание перехватило.
Это была не комната. Это был склеп. Склеп для чьего-то безумия. С первого взгляда было ясно — здесь не жили. Здесь сходили с ума.
Стены, некогда оклеенные дорогими обоями, теперь представляли собой лоскутные клочья и глубоких борозд, будто здесь буйствовал загнанный в угол зверь. И в эти изодранные стены были воткнуты ножи. Десятки ножей — разных форм и размеров, от изящных стилетов до тяжелых тесаков. Они торчали из гипсокартона под неестественными углами, будто их не втыкали, а швыряли с дикой, слепой яростью, раз за разом, пока рука не онемела.
Пол был усыпан оружием. Пистолеты, словно брошенные в спешке, автомат с разобранным магазином, валявшиеся среди пустых гильз и темных, засохших пятен, происхождение которых я боялась предположить.
А в центре этого хаоса, этого алтаря ярости и разрушения, лежал матрас. Он даже не стоял на кровати, а был сброшен прямо на пол, испещренный такими же пятнами, что и пол вокруг. На нем не было постельного белья — лишь скомканное, грязное одеяло, сдвинутое на край.
Это место дышало насилием. Каждая царапина на стене, каждый воткнутый клинок, каждая гильза кричали о невыносимой боли, о ярости, которую некуда было деть, кроме как обратить на себя и на все вокруг. Меня охватил ледяной ужас. Это была не просто комната. Это была ловушка для демонов, и я боялась, что один из них все еще может здесь прятаться.
Я услышала шаги в коридоре и, быстро выключив свет, я вышла из комнаты, захлопнув дверь. Сильвио шел по коридору и встретился со мной взглядом, его губы растянулись в жесткой улыбке.
— Виолетта, ты что, это снова хочешь сбежать? Давай я помогу тебе, — прошипел он. — Твое присутствие меня достало, если честно.
Я хотела уже что-то сказать, как послышался голос Шона, который поднимался по лестнице.
— Сильвио, я прошу вас заткнуться, — прошипел он. — Она под защитой босса, а если вы к ней неуважительно относитесь, то одновременно оскорбляете и босса.
— Да кому она нужна, — фыркнул Сильвио. — Так, чисто, еще раз повторюсь. Шлюха.
Меня затрясло от ярости. Я хотела зайти в комнату, взять какой-то из пистолетов и пустить пулю ему в лоб. Я хочу его убить.
— Сильвио, не заставляй меня просить босса о чистке, — проговорил холодно Шон.
Сильвио сжал губы и, лишь нахмурившись, не стал больше спорить, а спустился по лестнице. Я выдохнула. Шон повернулся ко мне.
— Как чувствуешь себя? — прошептал он.
— Все хорошо, спасибо, — улыбнулась я. — Что за «чистка»?
— Когда человек становится надоедливым, то мы вправе попросить Энтони о чистке, и, как тебе сказать... — почесал он затылок. — Потом он отдает нам этого человека, а мы его... Ну, мы его, так сказать, чистим.
— Говори как есть, — нахмурилась я.
— Срываем кожу и органы вытаскиваем, — выпалил он, а я замерла. — Вот видишь, не нужно было говорить об этом.
— Это... жестко, — прошептала я. — А что в этой комнате?
Я указала на дверь, которая была у меня за спиной, а Шон напрягся и хотел было отойти от разговора, но я настояла:
— Говори. Пожалуйста.
— Комната Энтони, — прошептал он.
Эти два слова прозвучали как приговор, как ледяной удар в самое сердце. Воздух перехватило, и мир на мгновение сузился до одной этой двери за моей спиной.
Внутри все оборвалось и рухнуло. Тот хаос, то поле битвы с самим собой, что я только что видела... Это был он. Его боль. Его ярость. Его демоны, которых он выпускал на волю в четырех стенах, чтобы снаружи оставаться холодным, контролирующим себя боссом.
Мой разум отказывался складывать эти два образа в одного человека. Тот, чей взгляд заставляет трепетать, чье прикосновение обжигает холодом, чье присутствие заполняет собой все пространство, и этот зверь, рвущий обои когтями, швыряющий ножи в стену в слепой ярости, спящий на грязном матрасе посреди оружейного хаоса.
По спине пробежал ледяной пот. Я машинально отшатнулась от двери, словно она могла меня обжечь. Это было не просто открытие. Это было падение в бездну. Я думала, что знаю его, видела его темные стороны. Но это... Это было его самое настоящее, неприкрытое, дикое и израненное нутро. Его частный ад.
И самое ужасное — это щемящее, пронзительное чувство жалости и боли за него. Весь мой гнев на Сильвио мгновенно испарился. Теперь я понимала. Понимала ту тьму, что он в себе носил. Ту цену, которую он платил каждый день за свое положение, за свой контроль.
И вместе с жалостью пришел новый, вдвое более сильный страх. Не за себя. А за него. И за того крошечного, беззащитного человека внутри меня, который нес в себе частичку этого темного, разорванного на части мира своего отца.
— Такое же было и с прошлым особняком, — подкинул еще больше шока Шон.
— Это... — я не договорила. Слова застряли в горле комом, тяжелым и колючим.
— По большей части из-за тебя, — это был не упрек, не злость, а просто какое-то бессилие от Шона. — Но сегодня утром он сказал, чтобы это все убрали. Мы не успели. Ты увидела. Ты не должна была видеть это.
Последняя фраза прозвучала как приговор. Не должно была. Но увидела. Увидела самое сокровенное, самое уродливое и незаживающее нутро человека, которого любила. И причина этого ада — я. Мои побеги, мои предательства. Я была тем спусковым крючком, что снова и снова отправлял его в эту бездну.
Внутри что-то оборвалось. Невидимая плотина, сдерживающая весь ужас, всю боль, всю жалость и вину, рухнула в одно мгновение. По щекам покатились горячие, тяжелые слезы, первые, предательские, а за ними хлынул настоящий потоп.
Я не всхлипывала тихо и изящно. Нет. Это были глубокие, надрывные, удушающие рыдания, вырывавшиеся из самой глубины души. Горло сжалось спазмом, стало нечем дышать. Тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Я обхватила себя руками, пытаясь удержать то, что разваливалось на части, но это было бесполезно.
Шон сжал губы, его обычно насмешливое и уверенное лицо исказилось растерянностью и той самой жалостью, которую я сейчас ненавидела больше всего на свете. Его взгляд, полный понимания и бессилия, добил меня окончательно.