Страница 40 из 187
15. Порог
Спустя неделю
Неделя растянулась в странный, размытый временной промежуток, состоящий из бесконечных больничных суток и ночей, окрашенных в один и тот же цвет антисептиков и тихой тревоги. Новость, которая ворвалась в мою жизнь как взрыв, постепенно осела внутри, превратившись из шока в тяжелое, постоянное осознание.
Физически я чувствовала себя иначе. Боль от травм потихоньку отступала, уступая место новым, странным ощущениям. По утрам меня накрывало волной дурноты — не агрессивной тошноты, а изматывающего, навязчивого подташнивания, которое подкатывало к горлу от резких запахов: будь то больничная еда или запах лекарств. Аппараты по-прежнему молчаливо стояли рядом, но теперь я смотрела на их мониторы с двойным чувством: следила за своим сердцем и тайно пыталась разглядеть в ровных линиях хоть намек на то маленькое, невидимое сердцебиение.
Мой аппетит стал капризным и непредсказуемым. Больничные каши и паровые котлеты вызывали стойкое отвращение. Я почти не могла к ним притронуться. Мое тело теперь диктовало свои правила.
Спасением оказались простые, почти пресные продукты, которые просила принести мне добрая санитарка: сухие галеты, которые я медленно рассасывала во рту; зеленые яблоки, кислота которых была единственным вкусом, который мне действительно хотелось чувствовать. Простая вода с лимоном стала моим главным напитком.
Я ела мало, крошечными порциями, но часто, прислушиваясь к каждому сигналу своего тела, которое теперь было мне не совсем понятно. Но главное происходило внутри. Я ловила себя на том, что в моменты тишины моя рука сама непроизвольно ложится на живот — уже не в порыве шока, а с осторожным, привыкающим любопытством. Это был жест защиты, вопрос и начало невероятной связи одновременно.
Я все еще была в больничной койке, но моя война уже изменилась. Теперь это была не только борьба за собственное выздоровление, но и тихая, скрытная миссия по защите самого большого секрета. Каждый день я училась слушать свое новое тело, терпеть его капризы и скрывать их причину ото всех. Снаружи — спокойная пациентка, идущая на поправке. Внутри — ураган страха, нежности и бесконечного удивления.
Ко всему этому добавилось новое, тяжелое и неподвижное, как камень на груди, знание.
Энтони не просыпался.
Сначала я думала, что он просто придет в себя. Что дверь в мою палату откроется, и он будет стоять на пороге. Но дверь открывалась только для врачей и медсестер с их неизменными вопросами и таблетками.
А потом пришел главный врач. Не для меня. Его лицо было серьезным, официальным, но в глазах читалась усталая привычка к чужим трагедиям. Он говорил со мной мягко, подбирая слова, но смысл был ясен и беспощаден, как удар ножом в уже и так израненное тело.
Кома. Кома. Кома. Кома.
Слова падали в тишину палаты с металлическим лязгом. Кома. Не просто сон. Не просто потеря сознания. Это была пропасть. Бездонная и темная. Они сказали, что время работает и на него, и против него. Что нужно ждать. Что медицина сделает все возможное. Но в их глазах я видела ту самую пропасть, в которую он смотрел, и мое сердце сжималось от ледяного ужаса.
Теперь мои дни состояли из двух частей. Утро начиналось с тихой борьбы с тошнотой, с крошечной победы над кусочком яблока или галеты. Я заставляла себя есть, заставляла дышать, заставляла слушать свое тело, которое теперь было единственным мостом к нему. К нашему ребенку. А потом наступала вторая часть — бесконечное ожидание. Взгляд, упирающийся в дверь, в которую он не входил. Прислушивание к шагам в коридоре в тщетной надежде, что они окажутся его. Рука, все чаще и чаще ложащаяся на еще плоский живот в немом, отчаянном жесте: «Держись. Он должен вернуться. Он должен узнать».
Тошнота и страх сплелись в один плотный клубок где-то под сердцем. Я боялась за него. Боялась за нас.
Я ела свои галеты, пила воду с лимоном и смотрела в окно. Где-то там, в другой палате этой же больницы, — он. А во мне уже бодрствовала новая жизнь, тихая и требовательная, заставляя меня быть сильной за двоих. За троих.
Сегодня я решила, что хватит мне лежать, и попрошу, чтобы меня отвели к нему в палату. Да, так и сделаю. Обязательно. Мне нужно его увидеть.
Когда медсестра зашла, я встала, и она обеспокоенно посмотрела на меня, хотела подойти, но я покачала головой и показала на дверь, сказала:
— Вы отведете меня к Энтони Скалли.
— Но... — начала она робко.
— Без «но». Отведете, и всё, — перебила я ее. — Мне нужно на него посмотреть.
Она замялась, не зная, что делать, но, видя, что я не отступаю, со вздохом попросила следовать за ней. Я с довольной улыбкой пошла за ней по коридорам больницы. Мы остановились около двери в палату Энтони. Мое сердце забилось. Оно не просто забилось — оно затрепетало у меня в горле, в висках, в кончиках пальцев, судорожно сжавших край больничного халата. Это был вихрь — безумная смесь надежды и ужаса.
Он здесь. За этой дверью.
Ноги на мгновение стали ватными, и я инстинктивно приложила ладонь к животу, но быстро убрала. Сейчас я увижу его. Не таким, каким помнила — сильным, с горящим взглядом, — а сломанным, спящим, прикованным к аппаратам. От этой мысли по спине пробежал ледяной холод, сменившийся сразу же волной жгучего, почти физического желания увидеть его. Хотя бы на секунду. Хоть краем глаза.
Дыхание перехватило. Воздух в коридоре вдруг стал густым, его было трудно втянуть в легкие. Я чувствовала каждый удар своего сердца — громкий, навязчивый, предательский; казалось, его слышно на весь коридор.
Рука сама потянулась к холодной металлической ручке, но я остановила себя, заставив дождаться медсестру. Внутри все кричало, рвалось вперед, но снаружи я, надеюсь, выглядела просто очень взволнованной, но собранной. Моя довольная улыбка стала теперь скорее гримасой, напряженной попыткой удержать под контролем всю эту бурю.
Я стояла на пороге самой страшной и самой желанной встречи в своей жизни. Готовая шагнуть из мира тревожных догадок в мир суровой реальности. Готовая увидеть свою боль и свою надежду, лежащую на больничной койке.
Медсестра, все еще нерешительная, тихо открыла дверь и отступила в сторону, давая мне пройти. Я переступила порог, и мир сузился до размеров этой комнаты. Воздух здесь был другим — тяжелым, стерильным, пахшим не просто антисептиком, как в моей палате, а чем-то металлическим, технологичным, жизнью, которую не дышат, а поддерживают.
И я увидела его.