Страница 39 из 187
Прикосновение было осторожным, почти боязливым. Но под пальцами была лишь привычная плоть, еще ноющая от перенесенных травм. Ничего не изменилось. И в то же время изменилось абсолютно все.
Моя рука лежала на немом свидетельстве всего, что произошло. На связи с Энтони. На страхе, который сжимал горло ледяным комом. На ответственности, внезапно обрушившейся всей своей тяжестью.
Ладонь сжалась в кулак, впиваясь в ткань халата. Потом пальцы снова расслабились, легли плоско, пытаясь укрыть, защитить то, что скрывалось внутри. Это было одновременно самое пугающее и самое естественное движение в моей жизни.
Тихо, едва слышно, я выдохнула застрявшее в груди слово, обращаясь уже не к врачу, а к себе и к тому, кто был теперь со мной навсегда:
— Беременна. Я беременна...
И в тишине палаты это звучало как самая страшная и самая прекрасная тайна на свете.
Когда дверь открылась, я быстро убрала руку от живота, чтобы никто ничего не понял, и в дверях увидела своего отца, который был обеспокоенным и напуганным.
— Виолетта, — прошептал он хрипло и подошел ближе ко мне. — Боже, я когда узнал, то сразу приехал с задания, которое мне поручил Доминик. Как ты?
— Я хорошо, пап, — я улыбнулась. — Все в порядке уже.
Он сел на стул и посмотрел на меня, в его глазах было беспокойство и полная растерянность. Мы молчали, а руки у отца дрожали.
— Доминик Роццо, он погиб в завалах, — прошептал дрожащим голосом отец. — И жена Каспера, Вивиена, тоже умерла.
Я замерла и с ужасом уставилась на него.
— А Элеонора, Катерина, Антонио и сам Каспер? — я закусила губу.
— Они в порядке, но травмы есть. В том зале повезло тем, кто был в стороне, около стены к выходу. Там ничего не взорвалось, а лишь посыпался хрусталь от ламп и камешки от обломков, — он покачал головой и вздохнул. — Похороны скоро будут, и вместо Доминика встанет Каспер.
Я была в полном шоке. Божечки, как же они там сейчас? Как Элеонора? Как Антонио? А Катерина?
— Ладно, дочка. Мне нужно идти, там ещё много всякого разгребать, — прошептал отец и поцеловал меня в лоб, а затем вышел из палаты.
Я осталась в тишине, и только звук приборов, которые были подключены ко мне, разрушал её. Сколько же людей там погибло в момент взрыва? Сколько погибло, когда их везли в больницу?
А как же Кармела, Алессия и Лючио? Что с ними?
От этих мыслей по моей коже побежали бешеные, колючие мурашки, обжигая лицо ледяным потом. Чистый, животный ужас окатил меня с головы до ног, сжал виски, выгнал воздух из легких. Врач сказал не стрессовать. Сказал это так просто, будто просил не пить холодное молоко. Но как? Как тут дышать ровно, как быть спокойной и холодной, когда мир рухнул и в щебне его могут быть те, кого ты любишь? Эта мысль впилась в мозг когтями: «А если они умерли?».
Она шипела, визжала, сводила с ума. Я пыталась загнать её в самый тёмный угол сознания, давила на неё, как на кровоточащую рану. Я надеюсь, что нет. Очень надеюсь. Но надежда была хрупкой, как стеклышко, и тут же трескалась под грузом вины. Почему я не спросила об этом у Шона? Почему? Этот вопрос бил молотком в висок, глухой, навязчивый, беспощадный. Я упустила шанс, промолчала, и теперь эта неизвестность разъедала меня изнутри, как кислота.
Весь оставшийся день я провела в водовороте этих мыслей. Они накатывали волнами: то ослепительная вспышка взрыва, выжигающая сетчатку; то бледное, безжизненное лицо Энтони в моих руках; а потом — тихий, неумолимый голос врача: «Вы беременны».
Ребёнок. Внутри меня. Наша с ним плоть и кровь, зачатая в страсти и рождённая в хаосе. Это осознание било током, парализуя и оживляя одновременно. Всего за пару дней на меня обрушилась вся вселенная. Я несла в себе жизнь и смерть, любовь и потерю, надежду.
Моя рука снова, сама собой, потянулась к животу, легла на него ладонью — нервно, неуверенно, а потом с какой-то новой, неведомой силой. Я не знала, почему я это делаю. Это был глубочайший, древний инстинкт, сильнее страха, сильнее боли. Мне отчаянно, до боли, до слёз хотелось чувствовать это место. Хранить его. Гладить невидимую нить, что связывала меня с ним.
Страстным, отчаянным желанием души. Чтобы он очнулся. Чтобы он выжил. Чтобы он протянул руку, посмотрел своими пронзительными глазами и принял. Принял всё это. Принял меня — испуганную, сломанную, но любящую его до исступления. Принял нашего ребёнка — наше будущее, наше продолжение, наш шанс.
Чтобы у нас, наконец, появилась она. Настоящая семья. Не клан, не синдикат. А тихая гавань, где не стреляют, а смеются. Где главная война — это сражение подушками по утрам. Где его сильные руки обнимают не для защиты от пуль, а просто так. Чтобы держать свой мир. Целый. Неразрушимый.
И я гладила свой живот, шепча ему эту мечту, веря, что он услышит.