Страница 37 из 187
14. Хрупкая надежда
Сознание возвращалось ко мне медленно, нехотя, как сквозь толщу мутной, вязкой воды. Сначала не было ни мысли, ни чувства — лишь тупая, всепоглощающая боль. Она была везде: гулким, ноющим эхом в костях, давящей тяжестью в висках.
Первый осознанный звук — мерный, механический писк. Настойчивый и ровный. Затем к нему присоединилось негромкое шипение, будто рядом дышал кто-то невидимый. Я заставила веки, тяжелые, как свинцовые ставни, приподняться.
Свет был неяркий, приглушенный. Я лежала на больничной койке. Из мягкой темноты в потолке выплывали очертания монитора, где зеленые кривые бежали по экрану в такт тому самому писку. Ко мне была протянута трубка капельницы, а из-под тонкой больничной простыни торчали провода датчиков.
Я попыталась пошевелиться. Каждый мускул, каждый сустав кричал о перенапряжении, будто меня переехал грузовик. В памяти всплыли обрывочные, словно пылающие угли, картинки: ослепительная вспышка, грохот, пляшущие тени в дыму, холодный гравий под коленями и его безжизненное, тяжелое тело в моих руках.
Энтони. Имя пронзило сознание, как разряд тока, мгновенно прогоняя остатки оцепенения. Сердце забилось чаще, и ритмичный писк монитора участил свой надоедливый счет.
Где он? Жив ли? Что с ним?
Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Я сделала рывок, пытаясь сесть, но острая боль вновь пригвоздила к постели. Голова закружилась, в глазах помутнело.
— О, вы наконец-то с нами, — тихий, спокойный голос прозвучал рядом.
Медсестра, сидевшая в кресле у двери, поднялась и подошла ко мне. Её руки, уверенные и мягкие, поправили подушку, проверили капельницу.
— Где... — моё горло было сухим и растрескавшимся, голос сорвался на хриплый шёпот. Я сглотнула, пытаясь смочить его, и попробовала снова. — Где Энтони?
Медсестра взглянула на меня с тихой жалостью, и от этого взгляда внутри всё сжалось в ледяной комок.
— Вам сейчас нельзя волноваться. Вы были без сознания почти двое суток. Сильное сотрясение, ушибы, шок. Но вас пронесло — внутренних повреждений, к счастью, нет, — спокойным голосом сказала она.
Двое суток. Целых двое суток я была вырвана из мира. А что за это время успело случиться с ним?
— Энтони? — настоятельно, почти требуя, прошептала я, впиваясь в неё взглядом.
Она тяжело вздохнула, избегая прямого ответа:
— Мистер Скалли в отделении реанимации. Врачи делают всё возможное.
— Он в сознании? — слова сорвались с губ, пока она не убежала от вопросов.
Медсестра покачала головой, и её лицо стало непроницаемой маской профессионального сочувствия.
— Нет. Он без сознания. Состояние крайне тяжёлое. Стабильное, но критическое. Скорее всего, это кома, — тихий шепот чуть не сорвался на дрожащий голос.
Кома. Слово повисло в воздухе, тяжелое и бездонное, как камень, уходящий на дно. Оно не означало смерти, но и жизни не обещало. Оно означало небытие. Пропасть.
Я откинулась на подушки, чувствуя, как слёзы, горячие и бессильные, медленно ползут по вискам. Я зажмурилась, и перед глазами снова встала та самая алая лужа на его животе. Его кровь на моих руках. Его пепельно-серое, безмятежное лицо.
«Только бы жил. Только бы жил. Только бы жил».
Эта молитва, что стучала в висках тогда, в аду, вернулась ко мне с новой силой, сливаясь с монотонным писком аппарата. Но теперь она звучала иначе. Не как надежда, а как отчаянная попытка удержать его здесь, на этом берегу, откуда он уже почти уплыл.
Я повернула голову к окну. За стеклом был тусклый рассвет, мир, который жил своей жизнью, не подозревая, что мой мир застыл два дня назад. Он завис в той же бездне, что и Энтони — между вспышкой взрыва и этим мертвящим писком монитора. И от того, вернётся ли он обратно, зависело, вернётся ли что-то живое и в меня.
Я уснула от усталости и от переживаний за него. Мои веки быстро опустились, и я провалилась во тьму снов.
Через время я проснулась. На улице уже было светло, летали птицы, а окошко было приоткрыто, запуская свежий воздух. В палату вошёл тихо Шон. Он остановился напротив моей койки и посмотрел на меня с мягким взглядом.
— Виолетта, ты пришла в себя, — прошептал он с облегчением.
— Энтони ещё не пришёл, да? — я прохрипела это с горечью. — Подай, пожалуйста, воды.
Шон кивнул и подошёл к тумбочке, налил мне в стакан воды и помог мне выпить через соломинку. Вода сразу же облегчила мне задачу говорить без хрипоты, и я почувствовала большое блаженство. Затем кивнула, и Шон убрал стакан с водой, а затем подставил стул и сел на него, посмотрев на меня.
— Если бы ты не вытащила Энтони оттуда, то он бы умер, — прошептал Шон с благодарностью. — Если бы не ты, я не знаю, что сейчас было.
— Я должна была, — я облизнула свои губы.
Шон сжал губы и кивнул, а затем со вздохом спросил у меня:
— Зачем ты сбежала? Виолетта, я понимаю, что сейчас не время для этого разговора, но всё же. Тебе не стоило уходить.
— Я ушла, потому что мне было обидно, — пробормотала я. — Я знаю, что повела себя импульсивно, но мне просто стало обидно.
— Я понимаю. Тебе не стоило слушать Сильвио, да и мне не стоило тогда уходить и оставлять тебя, — он откинулся на спинку стула. — Как себя чувствуешь?
— Плохо, но уже лучше. До сих пор тело болит, — я мягко улыбнулась.
— Я до сих пор не представляю, как ты вытащила его из того дерьма. Мы не могли приехать раньше, потому что обстановка с Испанией накаляется, и Энтони сказал, чтобы мы оставались на границах, а сам взял всего пару людей, которые от взрыва и погибли, — покачал он головой. — Ты герой, Виолетта. Ты и правда свет для всех нас.
Я слушала его, и во мне разлилось тепло. За такие слова мне хотелось расплакаться, что я оставила их.
— Что было, пока меня не было? — прошептала я, смотря в окно.
Шон, кажется, перестал дышать, а затем прочистил горло и хрипло сказал:
— Когда ты ушла, то нам пришлось уехать с того особняка, потому что Энтони его просто разрушил, но твою спальню не трогал. Он расхерачил стены, разбил всё хрупкое, сломал двери, окна. Там был ад, он был в бешенстве. В стенах были дыры от многочисленных выстрелов из пистолета и калаша.
— А Граф? — с дрожью в голосе спросила я.
— Этот собачонок в порядке, он не отходит от Энтони, а постоянно с ним. Всегда и везде. Энтони и сам не отходит от него, — с улыбкой в голосе сказал Шон. — В новом особняке Энтони даже его лежанку к себе в комнату перетащил.