Страница 36 из 187
Я не смотрела по сторонам. Я смотрела только под ноги, выбирая путь, где не нужно было наступать на это. Но каждый шаг был по кровавому месиву, размазывающемуся по полу. Тут было просто всё: все внутренности, глаза, головы, которые были раздавлены.
Выбравшись на ночной воздух, я рухнула рядом с ним на гравий подъездной дороги, задыхаясь. Его лицо было пепельно-серым. И та красная рана на его животе.
Ключи. Нужны ключи. Дрожащими, перепачканными руками я обыскала карманы его брюк. Холодный металл брелка ударил по пальцам. Я нажала на кнопку, и в метре от нас мигнули фары его «Мерседеса».
Двери открылись. Теперь нужно было затолкать его внутрь. Это было адски тяжело. Я рыдала от бессилия, подпихивая его безжизненное тело, цепляясь за пороги, за сиденья. Наконец, он рухнул на заднее сиденье, и я захлопнула дверь.
Я повалилась за руль. В салоне пахло дорогой кожей, дорогим парфюмом и теперь — кровью. Её запах был тут самым сильным.
Я завела машину. Я не думала о маршруте. Я просто давила на газ, вырываясь за ворота особняка, оставляя позади адское зарево и вой сирен.
Я ехала в трансе. Улицы проплывали за стеклом как размытые пятна света. Слёзы текли ручьями, но я даже не пыталась их смахнуть. В ушах стоял оглушительный звон, заглушавший всё, кроме одного звука — его хриплого, прерывистого дыхания с заднего сиденья, которое становилось все тише и тише.
Я мчалась, не видя светофоров, не видя машин. Видела только дорогу до больницы. И алую лужу, растущую на сиденье под ним в отблесках уличных фонарей.
Мне всё ещё больше плохо, живот ноет, а голова трещит, но я держусь. Я довезу его. Я не могу его потерять. Не сейчас.
Я доехала до больницы, а затем на трясущих ногах побежала внутрь. Я влетела в ярко освещённый приёмный покой, спотыкаясь на трясущихся ногах. На мне остановились десятки глаз — врачей, медсестёр, сидящих пациентов. На моём порванном, закопчённом платье. На руках, испачканных в саже и тёмных, липких пятнах.
— Кто-нибудь... — мой голос был хриплым, сдавленным. — Пожалуйста, помогите... Он умирает. В машине... Энтони Скалли. Он в машине!
Имя сработало мгновенно. Мгновенная тишина, а потом — взрыв активности. Кто-то уже кричал распоряжения, и через секунду к дверям бросились санитары с носилками.
Ко мне подбежала медсестра, но я отшатнулась. Я ничего не слышала. Я смотрела на распашные двери, впиваясь в них взглядом.
И вот они распахнулись. Санитары несли его на носилках. Он лежал неподвижно, лицо белее больничных стен, а на его животе кто-то из медиков уже давил сложенными пелёнками, и алая кровь проступала сквозь белоснежную ткань.
Они пронесли его мимо меня стремительно. И в этот момент взгляд главного врача, следовавшего за носилками, скользнул по мне. Он на секунду остановился, и его глаза расширились. Он увидел не только грязь. Он увидел мою бледность, неестественный блеск в глазах, то, как я странно держусь за свой живот.
И он крикнул, резко, отрывисто, обрывая все другие звуки в коридоре, указывая на меня другой медсестре:
— У неё критическое состояние! Быстро! Давление! Пульс! Немедленно второй реаним!
Его слова прозвучали как приговор. И только тогда, подхваченная чужими руками, я почувствовала, как земля уходит из-под ног.
И в этот момент в больницу влетели люди. Я посмотрела на них мутным, застиланным болью взглядом. Люди Энтони. Их лица были искажены беспокойством и ужасом. Шон вырвался из группы и уставился на меня, его лицо было мертвенно-бледным.
— Виолетта, — прошептал он, делая шаг ко мне. — Что там произошло?
— Взрыв... много крови, — прошептала я хрипло, и каждое слово обжигало горло. — Шон, я везла его как могла... я тащила его как могла...
Шон подошёл ко мне вплотную, его взгляд скользнул по моему лицу, по окровавленным рукам, задержался на том, как я судорожно прижимаю ладонь к животу. Он плотно сжал губы, и в его глазах мелькнуло нечто большее, чем тревога за босса.
— Энтони... ему очень плохо, я боюсь, что он может... — начала я тихо, голос срывался на полуслове.
— Мой босс выживет, — резко, почти грубо перебил он, и в его голосе была стальная, не терпящая возражений твердость. — Он выживал и не в таком состоянии.
Но его слова уже не доходили до меня. Внутри всё оборвалось. Острая, адская боль, которую я сдерживала всё это время, вдруг прорвалась наружу, жидким огнём прожгла низ живота и отдалась в висках молотом. Из горла вырвался тихий, сдавленный стон.
Мир перед глазами перекосился. Яркий свет люминесцентных ламп расплылся в мутное белое пятно, а лица вокруг превратились в размытые тени. Звуки — гул голосов, шаги, громкие команды врачей — ушли вглубь туннеля, стали глухими и бессмысленными.
Я почувствовала, как мои колени подкашиваются, перестают слушаться. Руки, что держали меня, внезапно стали единственным, что не давало рухнуть на холодный кафель. Но их хватка уже не могла меня удержать.
Последнее, что я увидела, — это искажённое тревогой лицо Шона, резко бросившееся ко мне. А потом всё поплыло, потемнело и бесшумно рухнуло в бездну. Сознание выключилось, как перерезанный провод, не оставив ничего, кроме всепоглощающей, окончательной темноты и эха той дикой боли, что наконец забрала себе всю меня.