Страница 35 из 187
13. На грани
Я не знаю, сколько пролежала в отключке, но когда открыла глаза, мир перевернулся.
Первое, что я ощутила — это едкий, колючий дым. Он щипал глаза, заставлял давиться и кашлять; каждый вдох обжигал горло. Воздух был густым и тяжёлым, пах гарью, пылью и чем-то сладковато-металлическим, от чего сводило желудок.
Света не было. Точнее, его заменяло зловещее, пульсирующее зарево пожара с той стороны, где когда-то была стена. Оно отбрасывало на руины длинные, пляшущие тени, делая происходящее похожим на адский карнавал.
Я попыталась пошевелиться, и острая боль в плече и спине напомнила об ударе. В ушах стоял оглушительный звон, заглушавший всё, но постепенно сквозь него начали прорываться звуки. Треск огня — не уютный каминный, а злой, ненасытный, пожирающий всё на своём пути. Глухие стоны. А потом и крики — нечленораздельные, полные животного ужаса и боли.
Я отодвинула рукой какой-то обломок штукатурки и попыталась подняться на локтях. Картина, открывшаяся мне, заставила сердце упасть в пятки.
Роскошный бальный зал больше не существовал. На его месте была груда обломков. Перекрученные металлические конструкции балкона, как скелеты гигантских зверей, валялись среди обломков мрамора и щебня. Шёлк и бархат порванных занавесей и платьев чернели и тлели. Всё было покрыто толстым слоем белой пыли, которая, как саван, укутала и людей, и вещи, делая их безликими призраками в этом аду.
Люди. Боже, люди. Кто-то, как и я, медленно приходил в себя, озираясь с немым ужасом. Кто-то сидел, раскачиваясь, и тихо плакал, уставившись в одну точку. Другие метались, спотыкаясь об обломки, зовя чьи-то имена; их голоса срывались на визг. А некоторые не двигались вовсе. Совсем. Их неподвижные фигуры, неестественно вывернутые, были самым страшным зрелищем.
Я увидела женщину в когда-то белом платье, теперь грязном и рваном. Она на коленях пыталась поднять голову какого-то мужчины, беззвучно шевеля губами. Дальше молодой парень в смятке, с окровавленным лицом, тупо пытался вытащить свою ногу, зажатую под упавшей балкой. А где-то в стороне, в клубах дыма, кто-то отчаянно кричал:
— Помогите! Кто-нибудь, помогите мне!
Мой живот болел, а тело ныло. Я смотрела словно в пустоту, слабо моргая. Кашляясь, я пошла на дрожащих ногах, а потом вспомнила об Энтони.
Имя его пронеслось в сознании, как удар током. Я заставила свои ватные ноги двигаться, спотыкаясь о разбросанные вещи и обломки. Пыль забивала нос и горло, слезились глаза. Я пробиралась туда, в эпицентр разрушения, туда, где он стоял последний раз. Сердце бешено колотилось, отказываясь верить.
И тогда я увидела его.
Он лежал неподвижно, присыпанный белой пылью и мелкими осколками. Одна рука была неестественно вывернута, а лицо, обычно такое выразительное и жестокое, сейчас было безмятежным и бледным. Совсем не таким, каким я видела его несколько минут назад.
Ужас окатил меня ледяной волной. Всё внутри сжалось, и слёзы сами полились из глаз, оставляя грязные полосы на щеках.
— Энтони... — хриплый шёпот сорвался с губ.
Я рухнула на колени рядом с ним, не чувствуя боли от острых камней.
— Энтони! — уже громче, отчаяннее, я трясла его за плечо. Его тело было безвучно-покорным, страшно неподвижным. — Нет, нет, нет... Проснись! Прошу тебя, очнись!
Но он не отвечал. Его молчание было оглушительным. Оно кричало о конечности, о потере, о том, что всё кончено.
И тогда во мне что-то переключилось. Паника отступила, уступив место странному, бездумному трансу. Слёзы текли сами по себе, а я уже действовала на автомате.
Я обеими руками начала отгребать от него обломки штукатурки и щебня. Пальцы царапались о камни, но я не чувствовала боли. Я обхватила его под мышки, упёрлась ногами в скользкий пол и потащила. Он был невероятно тяжёлым, неподатливым. Из горла вырывались какие-то хриплые звуки, смесь рыданий и усилия.
Я не думала ни о чём. Ни о взрыве, ни о криках вокруг, ни о том, что будет потом. Было только это: надо оттащить его. Надо убрать отсюда. Надо, чтобы он был в безопасности.
Мир сузился до хруста под ногами, до тяжести его тела в моих руках и до безмолвной молитвы, пульсирующей в такт бешеному сердцебиению:
— Только бы жил. Только бы жил. Только бы жил.
Именно в этот момент, когда я из последних сил подтягивала его тело, мой взгляд упал на его живот.
Белая рубашка была пропитана чем-то тёмным, липким. Сначала я подумала, что это грязь, пыль, смешанная с потом. Но тогда откуда этот насыщенный, медный запах, пробивающийся сквозь гарь?
Я замерла, не в силах отвести глаз. И тогда я разглядела её.
Порванная ткань. И из этого рваного, неровного отверстия медленно, но неумолимо сочилась алая, пульсирующая жижа. Она растекалась по белой ткани, превращая её в багровое пятно, которое становилось всё больше и больше с каждым ударом его ослабевшего сердца.
Кровь. Его кровь. Она текла по его телу и пачкала мои руки, тёплая и ужасающе живая.
Ледяная волна паники снова накатила на меня, сжимая горло. Нет. Только не это. Не это.
Но тело моё, будто само по себе, уже действовало. Транс не прошёл, он лишь сменился отчаянной, животной решимостью.
Мой собственный живот горел огнём, тело ныло и просило пощады, но я снова упёрлась. Стиснула зубы, заглушая внутренний стон. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с пылью и потом, но я не останавливалась.
Я тащила его. Из последних сил. Изо всех сил. Через боль, через ужас, через предательскую слабость в ногах. Каждый сантиметр давался ценой невероятных усилий, но я не могла остановиться.
Потому что эта алая лужа на его животе росла. И с каждым её увеличением что-то живое и важное внутри него — и внутри меня — угасало.
Я тащила его, не чувствуя ничего, кроме огненной боли в животе и всепоглощающей цели — вытащить. Огонь лизал стены, с потолка сыпались искры и горящие щепки, но мне было плевать. Плевать на жар, пожирающий шторы, на дым, выедающий глаза. Плевать на всё.
Путь к выходу был устлан тем, чего мой разум отказывался признавать. Мясо, которое уже не было людьми. Белые саваны пыли, пропитанные алым. И это алое было везде. Оно брызгало ужасающими узорами, растекалось тихими, тёмными лужами под неподвижными телами. Воздух гудел от этого цвета, от его тяжёлого, сладковато-металлического запаха, который уже не перебить гарью.