Страница 19 из 187
— Не думай, что ты мне нравишься как девушка, ты красивая, но симпатия у меня к тебе чисто из-за твоего характера. Ты как бомба замедленного действия, но вспыхиваешь быстро, — он усмехнулся. — Просто отдохни, сиди тут и никуда не ходи.
Шон ушел из гостиной, а я уставилась на его спину. Может, он и прав, но я не могу себя контролировать, когда это дерьмо Сильвио говорит о моей матери. Я буду пытаться, но не думаю, что смогу.
Шон прав. Мне может всё сойти с рук только до поры. Пока я — забавная игрушка, диковинка, на которую тратят нервы и деньги. Покупают псин. Но стоит по-настоящему оцарапать королевскую особу — и всё. Конец. Меня устранят, как назойливую муху. И никто не вспомнит. Потому что я — никто.
Во мне что-то оборвалось, когда он сказал про маму. Какая-то последняя, тоненькая ниточка, что ещё держала меня в рамках. И понеслось. Я видела себя со стороны — дикая, с ножом, с искажённым лицом. Сумасшедшая. Такая я и есть.
И этот идиотский, самоубийственный порыв — броситься на человека с пистолетом с кухонным ножом. Я чуть не подписала себе смертный приговор. Лиам он бы застрелил меня без колебаний. Он бы сделал это не со зла. Просто долг. Я — угроза. Угроза устраняется. Ведь я кинулась на того, кто в семье, будучи никем.
А Шон. Он не просто вывел меня. Он меня оттащил от края пропасти. Снова. И эти его слова: «Мне не насрать на тебя». От кого-то другого это прозвучало бы как слабость. От него — как приговор. Потому что он видит. Видит всю эту клоунаду, всю мою истерику, мои попытки биться головой о стену. Он называет меня глупой. И он снова прав. Я — глупая. Потому что веду себя как загнанный зверь, который кусает прутья клетки, лишь бы заглушить боль.
Но как? Как молчать, когда он касается самого больного? Мама. Он не имеет права. Никто не имеет права.
Симпатия из-за характера. Я — как бомба. Да. Именно. Которая рано или поздно рванёт и уничтожит саму себя. Он на моей стороне, пока я не сделаю «серьёзное дерьмо». А то, что было сейчас — это разминка? Предупреждение?
Я сижу на этом дурацком диване, и руки до сих пор трясутся от ярости и адреналина. Но внутри — ледяной пустырь. Пустота, которую оставила после себя. Я не могу себя контролировать. Это слабость. А в их мире слабость — смерть.
Он попросил меня потерпеть. Попытаться. Но я не знаю, смогу ли. В следующий раз, когда Сильвио откроет рот, чтобы сказать что-то о ней, во мне снова что-то сорвётся с цепи. И тогда Шон может не успеть. Или уже не захочет.
Я — бомба замедленного действия, которая сама не знает, на каком витке таймера находится. И это страшнее, чем любой Сильвио с пистолетом.
Я просидела на этом диване очень долго, на улице уже полная темнота, только фонари особняка освещают территорию, делая хоть что-то ярче в этом доме.
Я встала и хотела выйти, но тут снова Сильвио со странной улыбкой. Его рука замотана бинтом. Что ему ещё нужно?
— Я покажу тебе то, что откроет тебе глаза. Ты лишь временная игрушка. Лишь для утоления своих желаний, — он прошептал и кивнул в сторону кабинета Энтони. — Вот там то, что тебе снимет розовые очки.
Я нахмурилась и посмотрела на дверь кабинета, которая была приоткрыта, а затем на Сильвио, который ушел в противоположную сторону. Интерес вырос во мне, и я пошла тихо в сторону кабинета, моё сердце начало биться быстрее, и я присмотрела через щель в двери и треснула.
Щель в двери стала рамкой для картины, от которой застывает кровь. Невидимая рука сжимает горло, не давая дышать.
Вот Энтони. Сидит за своим столом. А рядом она. Шарлотта. Склонилась так низко, что её рыжие волосы почти касаются его плеча. Она что-то показывает в телефоне, и он смеётся. Тихий, сдержанный, но это смех. Не та саркастическая усмешка, что режет как бритва. А настоящий. И он смотрит на экран, а потом на неё. Этот взгляд... он не пустой, не отстранённый. Он заинтересованный. Они перешептываются. Словно заговорщики. Словно у них есть общий секрет, в который мне нет хода.
В ушах начинает гудеть. Этот тихий смех грохочет в висках громче любого выстрела. Всё внутри медленно превращается в лёд. Лёд, который колет изнутри тысячами иголок.
Сильвио был прав. Насколько же он был прав.
Все эти слова Шона: «Он для тебя псину купил», «Он не трогал никого год», «Он пытается открыться». Что это? Сказки для дурочки? Оправдания, которые я сама себе придумала, чтобы не сойти с ума? Чтобы чувствовать себя хоть сколько-то особенной? Избранной?
А он просто сидит и смеётся с другой. Такая же близость, такие же шутки, такие же взгляды. Я не уникальна. Я не исключение. Я временная задержка. Пауза, заполненная моими иллюзиями. Розовые очки не просто слетели. Их сорвали и раздавили у меня на глазах. И мир под ними оказался именно таким, каким я всегда боялась его увидеть: обычным, жестоким и бесконечно одиноким.
Я здесь, за дверью, с разбитым сердцем и дурацкими надеждами. А он там. И ему хорошо. Без меня. Во рту горький вкус предательства. Но кого я предала? Его? Нет. Себя. Я предала саму себя, поверив в эту сказку.
Дверь с такой силой врезалась в стену, что гипс посыпался мелкой пылью. Я уже не видела ничего, кроме них. Этой картины их близости, которая жгла сетчатку.
— Ну что, весело? — мой голос прозвучал хрипло, чужим, налитым ядом тоном.
Они резко отпрянули друг от друга. Шарлотта выпрямилась, на её лице мелькнула неподдельная растерянность. Энтони... его глаза из удивлённых за долю секунды стали ледяными. Но мне было плевать.
— Льдинка, — его голос был тихим, предупреждающим. Слишком спокойным для того хаоса, что бушевал во мне.
— Мне уже Сильвио всё показал! Всё объяснил! — я выкрикнула, подходя к столу и упираясь в него ладонями. Вся ярость, вся боль от его слов, от этой картинки, вырвалась наружу. — Я для тебя просто игрушка, да? Удовольствие на время, пока не надоест? А она что? Следующая? Или текущая, а я так, перерыв?
— Ви, это не то, что ты думаешь, это... — начала Шарлотта, но Энтони её перебил.
— Выйди, — сказал он спокойно, не отрывая от меня взгляда. Тот самый взгляд хищника, который замирает перед прыжком.
Шарлотта, бледная, почти выбежала из кабинета, прихватив телефон. Дверь притворилась, и мы остались одни в гробовой тишине, напряжённой, как струна.
— Объяснись, — прошипела я. — Объясни, что это было!
— Ты совершенно не контролируешь себя, — его фраза прозвучала обвинением, холодным и острым. — Ты врываешься с истерикой, основываясь на словах того, кто мечтает тебя уничтожить.