Страница 20 из 187
— Не уходи от ответа! — я ударила ладонью по столу. — Что ты с ней тут делал? О чём вы шептались? О чём смеялись? Ответь мне!
Он медленно поднялся из-за стола. Его тень накрыла меня, но я не отступила ни на шаг, глядя ему в глаза, полные гнева.
— Я никому и ничего не обязан объяснять. Ты перешла все границы.
— Границы? — я фыркнула, и в горле встал ком. — Какие ещё границы? Ты сам их все стёр, Энтони! Ты впустил меня в свою жизнь. Ты... специально? Чтобы сделать больно? Чтобы я знала своё место? Ты обещал, что между вами ничего не будет!
— Твоё место, — его голос прорезал воздух, как лезвие. — Именно там, куда ты его сама определишь своими истериками. Ты сама всё разрушаешь. Сильвио сказал тебе прыгнуть с обрыва, и ты, не думая, прыгнула. Поздравляю. Ты дала ему именно то, чего он хотел.
Он подошёл ещё ближе. Я чувствовала исходящее от него холодное бешенство.
— А теперь, — он произнёс это тихо, почти шёпотом, от которого по спине побежали мурашки, — ты выйдешь отсюда. Успокоишься. И вернёшься, только когда научишься контролировать свой язык и свои эмоции. Пока что ты не можешь справиться даже с ними. О чём нам тогда говорить?
Это было хуже, чем крик. Это было презрение. Ледяное, безразличное. Он отвернулся от меня, демонстративно сел в кресло и взял папку с бумагами, словно я уже исчезла. Словно меня и не было.
Всё внутри оборвалось. Ревность, злость — всё сменилось леденящей пустотой. Он даже спорить не стал. Не стал оправдываться. Он просто отключил меня. Вынес приговор. Я стояла, чувствуя, как горят щёки от стыда и унижения. Как дрожат руки. И повернулась, чтобы уйти, потерпев сокрушительное поражение.
Пустота сменилась новой волной ярости, еще более горькой и отчаянной. Он думает, что может просто отмахнуться от меня? Как от назойливой мухи?
— Нет, — мой голос сорвался, хриплый и сломанный. — Я никуда не уйду. Ты не сделаешь вид, что ничего не произошло. Не на этот раз.
Он даже не поднял глаз от бумаг. Это равнодушие добивало больше любых слов.
— Мы не закончили. Ты будешь на меня смотреть, когда я с тобой разговариваю! — я снова ударила ладонью по столешнице, и лежащий на краю карандаш со звонком упал на пол.
Он медленно, с преувеличенным спокойствием, отложил папку. Его взгляд, наконец, поднялся на меня. В нем не было ни гнева, ни раздражения. Только усталое, ледяное презрение.
— Чего ты хочешь, Льдинка? — его голос был тих и смертельно опасен. — Сцена ревности? Признаний? Чтобы я упал на колени и поклялся, что ты единственная?
— Я хочу правды! — выкрикнула я, и голос снова подвел, предательски дрогнув. — Почему она может быть рядом, когда ты улыбаешься? А я получаю только твои уколы, твое молчание и твою ярость! Я что, заслужила только это?
Он встал, и его рост снова навис надо мной. Но я не отступила, впившись в него взглядом.
— Ты заслужила ровно то, что видишь перед собой, — он произнес каждое слово отчетливо, вбивая его, как гвоздь. — Ты требуешь доверия, ведешь себя как взбесившаяся кошка. Ты требуешь открытости, при этом врываешься с криками, основываясь на первом же слове провокатора. Ты хочешь особого отношения? Так веди себя соответственно. А не как испорченная девочка, которой не купили конфету.
— Это не ответ! — почти завыла я от бессилия. — Это отмазка! Ты просто не хочешь признавать, что он был прав! Что я для тебя ничего не значу!
— Знаешь, что отличает её от тебя прямо сейчас? — он сделал шаг вперед, и я невольно отпрянула. — Она просто показала мне то, что хотела. А ты прибежала с истерикой. Так кто здесь ничего не значит? Кто сейчас себя обесценил?
Его слова жгли хуже огня. Потому что в них была страшная, извращенная правда.
— Я просто... — во рту пересохло. Я запуталась в паутине своих эмоций, не находя выхода.
— Ты просто ничего не поняла, — он закончил за меня, и в его голосе впервые прозвучала не просто холодность, а разочарование. Глухое, тотальное. — И я не уверен, что ты вообще способна понять. Выйди. Мое терпение исчерпано.
Он повернулся ко мне спиной, подошел к окну и уставился в темноту. Диалог был окончен. Окончен его решением. Я осталась стоять посреди кабинета, разбитая, уничтоженная, с осознанием полного и безоговорочного поражения. Я пришла за ответами, а ушла бы с одним — я та самая истеричка, которую он терпит. И, кажется, перестал.
Я вышла из кабинета, слезы покатились по щекам. Я шла по коридору к лестнице; на пути была Шарлотта, хотела что-то сказать, но я не слушала её и просто отмахнулась. Я быстро поднялась на второй этаж и зашла в свою комнату, а затем взяла телефон и решилась. Пора мне сматываться отсюда.
Я набрала номер отца с листочка. Прошло около двух гудков, и он ответил.
— Да? — прозвучал его голос.
— Пап, я решилась. Я пойду с тобой, — прошептала я дрожащим голосом.
— Понял. Через тридцать минут буду у тебя, — сказал он спокойно и сбросил.
Я подышала, а затем быстро собрала свою сумочку и оделась в кофту и джинсы, спрятала сумку под кофту. Вышла из комнаты и спустилась вниз. Мне придется оставить Графа. Я надеюсь, что с ним все будет хорошо. Я не смогу его сейчас взять с собой.
Я вышла из черного выхода, а затем перелезла через забор, подставив табуретку. Я побежала к воротам особняка, чтобы потом сесть в машину, когда приедет отец.
Я оставалась в тени, чтобы меня никто не увидел. Через несколько минут приехал отец, и я быстро села в его машину; он же быстро отъехал от особняка Скалли, и я посмотрела назад.
Особняк удалялся. А значит ли это, что я предала Энтони?
— Доминик Роццо уже ждёт. Он очень хороший человек, Виолетта, — проговорил мой отец.
Я уселась ровно на сиденье, а в душе — просто хаос. Живот скручивает от всего, о чём я думаю. Я достала из сумочки сигарету и закурила, совершенно не заботясь о том, что рядом отец.
Машина свернула через полчаса на заасфальтированную подъездную аллею, ведущую к массивным кованым воротам. За ними вырос особняк — не мрачная готическая крепость, как у Скалли, а демонстрация новой, агрессивной роскоши.