Страница 185 из 187
Энтони вздохнул, и его лицо стало серьезным. Он наклонился к сыну, его голос прозвучал мягко, но не допускающим возражений — тем самым тоном, который он использовал для важных решений.
— Логан, нельзя, — проговорил он строго, но без злости. — Тебе нужно учиться спать одному. Ты уже большой мальчик. Большие мальчики спят в своих кроватках.
Логан надул щеки, готовясь запротестовать, но встретился взглядом с отцом. Что-то в энтониевском взгляде — не гнев, а твердая, непоколебимая уверенность — заставило его немного поутихнуть. Он прошептал жалобно:
— Но я боюсь один...
— Ты не один, — Энтони положил свою большую ладонь на его спину. — Мы рядом. За стенкой. И Граф в коридоре спит. Он тебя охраняет. Но твоя кровать — твоя крепость. Ты должен быть в ней хозяином.
Логан задумался, его пальцы все еще вцепились в мою рубашку, но уже не так сильно. Битва была проиграна, но война за место в родительской кровати, я знала, была еще далека от завершения.
— Тогда пап, почитаешь мне? — Логан внезапно отстранился от меня, как будто я стала неинтересной, и вся его внимание переключилась на отца. Он подполз к самому краю кровати и уцепился своими маленькими пальцами в темную шелковую ткань пижамных брюк Энтони.
Энтони посмотрел на него, потом на меня, и в его глазах мелькнуло что-то среднее между облегчением и новой порцией ответственности. Он тяжело вздохнул — не раздраженно, а с той самой родительской покорностью судьбе, когда понимаешь, что отступать некуда.
— Почитаю, — согласился он, и его голос прозвучал глубже обычного, обретая те отцовские нотки, что заставляли Логана слушаться.
И прежде чем я или Логан успели что-то сказать, Энтони наклонился, одной ловкой движением подхватил сына под мышки, как котенка, и поднял его. Логан взвизгнул от неожиданности и восторга, его ножки беспомощно повисли в воздухе.
— Книга! — скомандовал Энтони мне через плечо, уже направляясь к двери. — Та, про динозавров. И чтоб с картинками.
Я кивнула, сдерживая улыбку, и потянулась к прикроватной тумбочке, пока Энтони, неся нашего болтающегося и хихикающего сына, исчезал в коридоре. Его шаги были уверенными, а поза — такой же прямой, как если бы он нёс не тридцатикилограммового ребёнка, а ящик с оружием. Но в том, как его большая ладонь поддерживала спину Логана, читалась та самая, выстраданная нежность, которую он до сих пор так тщательно скрывал ото всех, включая, порой, самого себя.
Через мгновение из комнаты Логана донёсся его низкий, ровный голос, читающий про тираннозавра, и довольное похныкивание сына, устраивающегося поудобнее. Война за нашу кровать сегодня была проиграна, но перемирие, скреплённое чтением перед сном, оказалось куда ценнее.
Энтони вернулся в спальню тихо, как тень. Дверь закрылась с едва слышным щелчком, отсекая мир с его заботами и уснувшим в своей комнате сыном. Он стоял секунду в полумраке, освещённый лишь серебристым светом луны, пробивавшимся сквозь щель в шторах. Его взгляд, тяжёлый и полный немого вопроса, был прикован ко мне.
Потом он пересёк комнату и опустился на кровать. Матрас прогнулся под его весом. Он лёг рядом, не касаясь меня сначала, просто чувствуя моё тепло. А затем... затем он набросился.
Это не было грубым натиском. Это было стремительное, безоговорочное поглощение. Его губы нашли мои не в поиске, а в утверждении — властные, горячие, требовательные. В них не было вопроса, только голодный, долго сдерживаемый приказ. Его руки, большие и сильные, скользнули по моим бёдрам, вдоль талии, поднялись к груди, лаская кожу сквозь тонкую ткань ночнушки с такой интенсивностью, будто пытались запомнить каждую клеточку, каждую кривую.
— Льдинка, — его шёпот прозвучал прямо у моих губ, хриплый, сдавленный страстью, которая всегда таилась под его ледяным спокойствием. — Нужна мне. Без отказов. Полностью.
И я отдалась. Не потому что должна, а потому что в этом не было выбора. Его желание было магнитным полем, а я — железными опилками. Мои руки обвили его шею, пальцы вцепились в его коротко стриженные волосы. Я ответила на его поцелуй с той же яростью, открываясь ему, позволяя ему пить из меня всё до последней капли.
Он был разным. В один момент его прикосновения могли быть до безумия нежными — он водил кончиками пальцев по моей коже, словно боясь оставить синяк, а его губы шептали что-то несвязное и ласковое мне на шею. А в следующий миг в нём просыпалась та самая, дикая, необузданная натура — он сжимал мои бёдра так, что должно было быть больно, но боль эта тут же растворялась в волне нарастающего удовольствия. Он был грубым, требовательным, безжалостным в своей страсти, заставляя меня забыть обо всём, кроме него, кроме нас, кроме этого момента.
Он был страстным. Каждое движение, каждый вздох, каждый стон, вырывавшийся из его груди, были наполнены такой энергией, что казалось, комната наполняется электричеством. Он не просто занимался любовью. Он доказывал, заявлял, отвоёвывал. И я шла за ним, откликаясь на каждый его порыв, каждый намёк, каждую смену ритма.
Мы не говорили больше ни слова. Нам не нужны были слова. Всё было сказано в прикосновениях, в прерывистом дыхании, в биении сердец, сливающихся в один бешеный ритм. Он был морем, а я — берегом, который он бесконечно штурмовал, то лаская нежными волнами, то обрушиваясь сокрушительным штормом. И в этом безумии не было ни страха, ни сомнений — только полное, абсолютное растворение друг в друге.
Через три месяца
Италия встретила нас тёплым, бархатным вечером. Воздух пах виноградом, оливковыми рощами и далёким морем. Мы гостили Лоренцо. Логан остался там, увлечённо играя с величественным, но подобревшим с появлением малыша, стариком.
Энтони взобрался по извилистой дороге на самый холм, откуда открывался вид, от которого перехватывало дыхание. Бескрайние виноградники, уходящие к линии горизонта, старинные черепичные крыши далёкой деревушки, тонущие в золотистой дымке заката.
— Красиво тут, — проговорила я, выходя из машины и вдыхая полной грудью этот волшебный воздух. Моё лёгкое платье трепетало на тёплом ветру. — Очень красиво.
— Да, — просто улыбнулся он, подходя ко мне. Его белая рубашка, закатанная до локтей, подчеркивала загар, а тёмные брюки облегали сильные ноги. Он выглядел как сама Италия — страстной, стихийной и невероятно элегантной.