Страница 186 из 187
Он обнял меня сзади, его сильные руки обвили мою талию, а подбородок упёрся в макушку. Мы молча стояли, глядя на бескрайние просторы. Он целовал мои волосы, шею, плечо, и мы смеялись над какими-то глупыми, нашими шутками, понятными только нам двоим. В его смехе не было привычной суровости — только лёгкость и счастье.
Потом он мягко развернул меня к себе. Его руки скользнули вверх по моим рукам, и он заглянул мне в глаза. Загар лишь подчеркнул пронзительную голубизну его взгляда, в котором сейчас не было ни капли льда — только тепло и какая-то непривычная, глубокая нежность. Он провёл большим пальцем по моей щеке, и его прикосновение было таким бережным, что по коже побежали мурашки.
— Льдинка, — прошептал он, и его голос прозвучал тише шелеста листвы на ветру. — Ты столько всего мне подарила за эти годы. Всё выдержала. Не убежала. А ждала.
Я смотрела ему в глаза, чувствуя, как по щекам сами собой растекается улыбка. В его словах была вся наша история — боль, страх, борьба и та невероятная сила, что родилась из всего этого.
— Ты бесценна, — сказал он, и в этих двух словах был весь он. Вся его признательность, которую он никогда не умел выражать словами.
Я поднялась на цыпочки и поцеловала его в губы — мягко, благодарно, без страсти, но с бездной любви.
Он ответил на поцелуй, но потом слегка отстранился, не отпуская меня. Его взгляд стал серьёзным, почти торжественным.
— Скажи мне это, — попросил он шёпотом.
— Я люблю тебя, — выдохнула я, не раздумывая.
Он закрыл глаза на секунду, как будто впитывая эти слова, давая им проникнуть в самую глубь его души. Потом выдохнул, обхватил моё лицо своими большими, тёплыми ладонями, притянул к себе и поцеловал. Это был нежный, долгий, бесконечно благодарный поцелуй.
И когда он оторвался, его губы были в сантиметре от моих, он не отпускал моего взгляда.
— Я люблю тебя, — произнёс он тихо, но так чётко, что каждое слово отпечаталось у меня в сознании.
Я замерла. Всё нутро сжалось в тугой, болезненный и прекрасный комок. Мир перевернулся, поплыл, сузился до его глаз, до этих трёх слов, которые я ждала, казалось, целую вечность, но уже перестала надеяться услышать. По моим щекам, предательски, без спроса, покатились тихие, горячие слёзы. Он не стал их стирать. Он просто прижал мой лоб к своему, и мы стояли так, слившись воедино под итальянским закатом, наконец-то сказав друг другу всё.
— Любишь? — всхлипнула я, и голос мой дрогнул, сорвавшись на детский, беспомощный шёпот. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с его дыханием.
Он не ответил сразу. Он прижал мой лоб к своему ещё сильнее, и его руки, такие большие и шершавые, сжимали моё лицо с бесконечной нежностью, будто я была хрустальной вазой, которую он боялся раздавить.
— Каждую часть твоего тела, — прошептал он, и его голос был низким, густым, как самый дорогой коньяк, и таким тихим, что слова едва долетали до меня, но отзывались эхом в самой глубине души. — Каждую клеточку. Каждый шрам, который я когда-то оставил на тебе... и который теперь стал частью нас. Каждую твою слезу, которую я когда-то заставил тебя пролить... и каждую улыбку, которую я теперь вижу каждое утро.
Он сделал паузу, и его собственное дыхание стало прерывистым.
— Всё, — выдохнул он, и в этом слове была вся вселенная. — Всю тебя. Твоё упрямство, которое сводило меня с ума. Твою силу, которая не сломалась подо мной. Твоё сердце, которое оказалось больше, чем все мои грехи вместе взятые.
Он оторвался, чтобы посмотреть мне в глаза, и его собственные глаза блестели на закате влагой, которую я видела может во второй раз в жизни.
— И Логана, — его голос дрогнул на имени сына. — Нашего мальчика. Наше чудо. Ты подарила мне его. Ты подарила мне всё.
Он сглотнул ком в горле, и следующая фраза прозвучала с такой обжигающей искренностью, что мир перевернулся.
— Ты научила меня любить, Льдинка. До тебя я не знал, что это такое. Я думал, что это слабость. Глупость. А это... это оказалось единственной силой, которая стоит чего-то.
Он провёл большим пальцем по моей мокрой щеке, и его взгляд стал таким пронзительным, что, казалось, он видит меня насквозь.
— Ты доказала мне, что я не такой, как мой отец. Что я никогда не буду таким. Потому что у него не было тебя. А у меня есть. И ради этого... — его голос сорвался на хриплый шёпот, — ради этого я буду благодарен тебе до последнего своего вздоха. Я люблю тебя. Понимаешь? Это твоя победа. Ты победила всего меня.
Он снова притянул меня к себе, и его объятия были такими крепкими, такими всепоглощающими, что в них исчезло всё — Италия, закат, время. Остались только мы. И эти слова, которые жгли душу и лечили все старые раны. И слёзы, которые текли уже не от боли, а от переполняющего, оглушительного счастья.
И под итальянским закатом, в золотом свете уходящего дня, прозвучали слова, которые стали началом не новой жизни, а настоящей вечности. И этой вечностью стало тихое, уверенное «всегда», отозвавшееся эхом в двух сердцах, нашедших, наконец, своё единственное пристанище — друг в друге.
— Я беременна, — прошептала я, и слова повисли в воздухе между нами, хрупкие и невесомые, как паутина.
Энтони замер. Полностью. Казалось, даже дыхание его остановилось. Его взгляд, обычно такой острый и всевидящий, сейчас уставился на меня в немом оцепенении, пытаясь прочитать на моём лице, что он не ослышался.
— Что? — его голос прозвучал глухо, обезличенно, будто доносясь из-под толщи воды.
— Говорю, что я беременна, — повторила я чуть громче, мои пальцы инстинктивно сомкнулись на его рукаве, ища опоры.
Он продолжал молча всматриваться в моё лицо, его черты застыли в маске шока. Прошло несколько секунд, тягучих, как смола.
— Ахуеть, — наконец выдохнул он тихо, почти беззвучно, и в этом грубом слове не было ничего, кроме оглушительного, всепоглощающего изумления.
— Ты не рад? — я подняла бровь, чувствуя, как в груди замирает маленький, колючий комок тревоги.
— Нет-нет, — он резко встрепенулся, его руки поднялись и схватили меня за плечи, не сжимая, а просто держа, прижимая к реальности. — Рад. Я рад, Льдинка, клянусь. Просто... я не думал, что это будет так скоро. — Его голос сорвался на шёпот, полный какого-то благоговейного ужаса и растерянности. — Мы только... Логан ещё такой маленький... — Он замолчал, сглотнув, и его взгляд наконец смягчился, наполнившись тем самым светом, что бывал только когда он смотрел на нашего сына. — Какой месяц?